Мой архитектор

Джейк и Феликс были так непохожи друг на друга. Феликс — красивый, высокий, с пышными светлыми волосами и пронзительными глазами. Джейк на его фоне такой маленький, но сильный. Они пережили многое в мире Сущности и немец иногда брал на себя роль лидера. Он мог чувствовать настроение и чувства своего собеседника, а с Джейком это было сложнее. Кореец был подвижным, грациозным, ловким, и чем незаметней он был, тем лучше было его настроение. Казалось, он улавливает мир вокруг, как рыба, но не был его частью, а Феликс мог сделать так, чтобы тот ему открылся. Рихтер прекрасно чувствовал окружавшую обстановку, и его всё время мучило это неясное чувство, будто Джейк не полностью в этом мире. Словно нечто большее, тёмное тревожило его мысли и отравляло разум. Так в лагере стали говорить, что между ними образовалась некая тонкая психическая связь. И эта связь была настоящей, ровно с того дня — когда однажды, под влиянием дружеских чувств, Феликс попросил Джейка научить его ломать медвежьи капканы. Произошло это, как вспоминал потом Феликс, примерно так: когда Джейк давал ему обезвредить капкан, тот неловко зацепился за леску и упал на землю. Немец очень смутился, но затем засмеялся, отшвырнул капкан, встал на ноги и, сверкнув синевой в глазах, сказал: — Вот шайсе, палец порезал. Почему-то тогда он вызвал в Джейке симпатию. Он иногда мог быть глупым, это казалось ему милым. Парк положил руку на его ладонь, и непривычно мягко улыбаясь, коснулся губами раны, а затем подул. Сначала раз, потом другой. И Рихтеру в ответ даже захотелось улыбаться ему, но он не стал нарушать этот момент. Кореец отпустил его, и все кончилось. Джейку стало стыдно, а Феликс никак не мог найти в себе сил, чтобы сказать хоть слово. Вдруг мелодия, раздававшаяся в его ушах, была тягучей и грустной, и в ней была печаль, похожая на тревогу. Это были воспоминания и недосказанность. Джейк сразу же почувствовал эту перемену. — Феликс, знаешь у меня тоже есть порез и он глубже, чем порез на твоём пальце, — признался он, касаясь ладонью своей груди. — Ты можешь рассказать мне. Парк закусил губу. В обсидиановых глазах блестят слёзы. Что-то ужасное произошло с ним в этом мире. Ещё вчера — что-то огромное, настоящее — было впереди. А теперь осталось только осознание: рядом — пропасть. Мир полон ям, и маленький Джейк превращается в один из этих провалов. Он теперь — просто её часть, и пропасть, похоже, может поглотить его целиком. — Майкл, он… злой и грубый человек. Когда я попал сюда, он сделал нечто страшное со мной. — Что именно, Джейк? — Он… я н-не могу… — Расскажи мне, малыш… — Он достал меня из шкафчика и грубо повалил на землю. А потом крепко сжал мои запястья одной рукой и прижал колено к моей груди… — Джейк прильнул к груди Феликса, ища защиты в руках сильного мужчины. — Прижал так сильно, что все вокруг сделалось нереальным. Он стал наклоняться ко мне, и я сообразил, что у меня нет никакого шанса вывернуться из его стальной хватки… — Что он делал? — нахмурил брови Рихтер. Слышать что-то такое было просто ужасно. Это напоминало кошмар, ночной кошмар, который так прочно связал бедного Джейка с его собственным прошлым, что до сих пор невозможно было отделить одно от другого. — Я давал ему трогать себя везде, где он только хотел. Он обнюхивал меня и словно пробовал на вкус — а потом все повторилось еще раз. Снова и снова. Однажды, Майкл прижался ко мне всем телом. Он не дышал. Он молчал. Я был близок к тому, чтобы заплакать от страха. Но мне стало понятно, что этот страх имеет причину. И тогда я сделал то, что не должен был делать… я отдался ему… Плечи Джейка затряслись и он стал оседать. Глаза его стали закатываться, а затем он повалился на землю. Феликс в страхе кинулся к нему, нагнулся, чтобы поднять на руки, и увидел, что он плачет. Вот почему он молчал… его изнасиловали. Это было ужасно. Он готов был заплакать вместе с Джейком, но в последний момент вспомнил, что это абсолютно бесполезно, он нужен ему здесь и сейчас. Немец стал гладить парня по голове, стараясь привести его в чувство, но тот никак не реагировал. Тогда он стал говорить с ним, и понял, что Парк слышит его, но не понимает. Он взял Джейка за руку и несколько раз ущипнул ее. Ничего не изменилось. И тогда Феликс вспомнил, как в сказках, чтобы пробудить принцессу требовался — поцелуй истинной любви. Глупо, но стоило попробовать. Он прильнул губами к губам корейца и долго не отрывался. В этом поцелуе, как показалось, слились все языки пламени, сжигавшие стены, и свистящий ветер, срывающий листья с крон деревьев. С языком проще не стало. В поцелуе присутствовал такой же яркий свет, но он был холоден и тверд. Легким касанием он зажигал в душе все новые и новые очаги, заставлял верить в чудо. Джейк неожиданно открыл глаза и поймал ртом воздух. Все вокруг начинало сверкать разноцветными лучами. Феликс не видел выражения его лица, но ему показалось, что Джейк испытывает огромное наслаждение. — Теперь ты в безопасности, — Рихтер протянул руку к протянутой руке, схватил ее и стал целовать по очереди все пальцы. — Теперь я буду рядом, чтобы защитить тебя. Теперь мы будем вместе. Всегда. Ты — мой, Джейк. Мой, слышишь? — Я слышу тебя, — шепчет Парк. — И я не слабый, н-но… — Я знаю, майн кляйне, я знаю. В порыве благодарности к Феликсу, величины которой он не представлял до этого дня ни к кому в этом мире, Джейк сжал его в объятиях. После нескольких неудачных попыток удастся ли ему спрятаться от Майкла на следующий раз? Этот вопрос не давал покоя… но теперь он не один. Кореец ненавидел показывать кому бы то ни было свои эмоции, но сейчас он был счастлив… и сейчас у него появилась надежда.