Часть 1
8 марта 2022 г., 00:40
В равной пропорции это всё — странно и дико. Перед глазами белый потолок, и одиноко летает мелкая чёрная мошка. Тепло — откуда? Тело как наизусть помнит холод, пронизывающий жилы и кости. Весы колеблются, и у «странно» пока что закономерный перевес. Баки закрывает глаза, жмурится, вновь открывает, смаргивает сон. Мысли не в порядке, размазаны противной остывшей кашей по стенкам черепной коробки. Он сосредоточенно хмурится — между бровей залегает вертикальная складка. Свет, пробирающийся сквозь занавески, рассеянный и мягкий, но все равно некомфортный для глаз первую половину минуты, и ветер раздувает полупрозрачный ситец, трогая оголённую кожу предплечий знакомой прохладой, и где-то фоном, на задворках сознания, неуловимо маячит тревога, как будто бы что-то идёт не так. Баки озирается по сторонам — больничная палата? — встаёт, принимая сидячее положение на кровати. Ноги касаются пола. Хочется надеяться, что дверь не заперта и можно беспрепятственно выйти — чтобы что? Баки не знает, но так спокойней. На лоб спадает тёмная мягкая прядь. Он не пытается её смахнуть. Грудь обтягивает простая серая футболка с какой-то надписью — у него и в помине такой в гардеробе не было. Стены пастельного светло-зелёного, на прикроватной тумбе газета, поодаль — радио, и бодро вещает спортивный комментатор. Что-то не то и не так, Баки понимает, но что конкретно — нащупать не удаётся. Может быть, даже всё.
Интуиция воет сиреной, и где-то обязательно найдётся подвох, но вот, что он знает точно: Валькирия была погребена во льдах вместе с ним — с ними двумя. Вот, что он точно помнит: холод и пар дымкой изо рта при выдохе; тепло чужой ладони, касавшейся сквозяще нежно, и давнишнюю клятву; всхлипы на том конце провода; непризнанный вслух страх, честно поделённый на двоих, и горечь сожаления на языке за неслучившееся будущее; фантомное присутствие костлявой, её студёное дыхание куда-то в затылок — или это был ветер? — и…
— Жалеешь? О том, что сейчас здесь, о дне знакомства вообще, о…
— Пошёл ты, — обрубает беззлобно, но самую малость нервно. Расслабляется, когда собственную ладонь мягко трогает чужая, тёплая и такая же широкая. Касание почти вороватое — будто бы есть, кому их здесь застукать и осудить. Губы трогает улыбка. Он некрепко сжимает чужие пальцы и отпускает спустя секунды. — Порядок, Стиви. Полный.
Ледяной ветер лижет спину, и через стекло видны уже не кудлатые облака, а жаждущие их в свои объятия льды — они приближаются, уже скоро.
— Врёшь. Жалеешь ведь, да?
В этом весь Стив — настырный паршивец, умеющий читать его по глазам, жестам и мимике, по голосу и бог знает чему ещё.
— Я не жалею, Стив. Точно не об этом. Всё хорошо, — он честен. Стив знает. Умирать в одиночестве страшно, и Баки рад, что, несмотря на всё возражения, пошёл с ним. Он умел быть убедительным при случае — пригодилось.
— Стив? Джеймс? Я…
Приемник подает признаки жизни — про него благополучно оба успели забыть. Он шипит, сигнал глушит, но слова разборчивы, и Пегги опять на связи.
— Это наш выбор. Всё хорошо, — Стив отзывается эхом его же слов. — Всё хорошо.
Пегги вряд ли это успокаивает. Пегги вряд ли в это верит. Что уж там, у них на двоих веры едва хватает. Она просит назвать координаты почти задушенно, её голос срывается и резко стихает — помехи — затем слышится всхлип, и она правда старается унять дрожь, но только глухой не услышит, что в горле комом стоят слёзы. Стив болтает всякую сентиментальную лабуду совершенно бездумно, мол, ты обязательно научишь меня танцевать, да, давай договоримся о месте и времени встречи, конечно, не опоздаю, и да, Джеймс тоже пойдет — да, Бак? ты же всегда любил танцы — и всё это так не к месту сейчас, но почему-то присмиряет даже Баки.
Самолёт трясёт, внутри всё вновь скатывается в ледяной тревожный ком, и мёрзнут пальцы. Приёмник шипит, свистит ветер, щит валяется на полу, из дыры в полу несёт холодом, и сигнал прерывается в этот раз на совсем.
Слева грохочет оглушающе громко — или просто так кажется, потому что фоном гудит самолёт. Стив, усовершенствованный своей супер-сывороткой, наверняка слышит каждый удар. Один-два-три-семь-десять, на тринадцатом Баки жмурится. Так бьётся, когда боишься или от волнения. Это не боязнь — самую малость: только дурак будет храбриться, когда до конца остаётся считать минуты. И не волнение. Больше предвкушение — чего? У них нет пресловутого «завтра», впереди океан и холодные льды, а потом, когда в последний раз закроешь глаза, будет чернющее ничего. Ну, может быть, еще какой-нибудь свет в конце тоннеля — так, кажется, говорят, те, кого за шаг-два до верной кончины за шкирку оттащила удача, ангел-хранитель, ну или какой-нибудь Капитан Америка, в последний момент схвативший крепко и не давший упасть с товарного вагона.
Ни света, ни самого тоннеля, правда, тогда не было, невпопад понимает Баки. Был Капитан Америка, захвативший в плен Золу и отчитавшийся об успешно завершившейся миссии. И был Стив Роджерс, рьяно клявшийся всем, что имел и будет иметь, больше им не рисковать. Он был спокоен и больше не говорил, мерил помещение шагами и молчал, и, наверное, думал, и думал, и думал, и это было то самое спокойствие, которое пугало, а не являло умиротворение.
Слова у Стива нашлись, неожиданно распоров на двое неуютную тишину: «Бак, я в самых страшных кошмарах буду видеть, как ты падаешь с гребаного поезда, а я просто смотрю и ничего не могу с этим сделать!».
И: «Я два раза думал, что в шаге от того, чтобы потерять тебя насовсем. Больше не хочу».
У него мелко тряслись плечи, подрагивали пальцы — почти незаметно, если не наблюдать — и Баки честно пытался вспомнить, когда в последний раз видел его таким — не получалось. Он понимал. И чуть-чуть злился. Но больше всё-таки понимал.
Хотел напомнить: «Стиви, это война».
И осадить: «Стив, здесь каждый день умирают. Какого черта? Чем я лучше?».
Признаться тихо: «Мне тоже страшно: было — в кресле у Золы; было — на грёбаном поезде — но за тебя всегда больше».
Задуманное смолчал — сразу осекся и закусил язык — вместо этого обнял, прижав к груди, и тут же ощутил шеей шумный выдох. Ладонями — то, как напряжена спина Стива, его плечи, как глухо ухает, толкаясь в рёбра, сердце, и он весь вообще — как оголенный нерв. Сказал притянуто весело, случайно ткнувшись носом в его висок: «Порядок, Стиви. Видишь: я живой-здоровый, с тобой, прямо тут». Потом, прождав ответа с минуту и так его и не получив, добавил, уже посерьезнев: «Отсиживаться не собираюсь и за твою спину трусливо прятаться не буду, понял? Я пойду до конца, будь он хоть завтра, хоть через год-два-пять, да хоть бы и через час. Все равно пойду». Стив выдохнул, помедлив, нехотя отстранился. Улыбнулся — вернее, предпринял попытку. Получилось вымученно, устало и горько, но читаемо нежно. Баки благоразумно заготовил аргументы для предстоящего спора о — он назревал, но. Но: «Я рад, что ты жив, Бак» — Стив тогда спорить не стал. Может, на тот момент просто не было сил.
Баки открывает глаза, вдыхает полной грудью. Студёный воздух колется, обжигает собой лёгкие, и льды за стеклом в своём вечном холоде кажутся ему сейчас особенно приветливыми. Это почему-то забавит, и хочется не к месту засмеяться, не истерично, а просто. Он и смеётся — а кто запретит? — хлопает Стива по плечу.
— Выше нос. До последней черты, помнишь? Как и хотели.
Стив смотрит с таким щемящим теплом, которое почти наверняка сможет согреть их обоих на лишние две минуты, и всё по-честному хорошо настолько, насколько вообще в такой ситуации может быть.
То, что Баки может визуализировать с точностью до мелочей, только закрыв глаза: Стив, его мягкая улыбка — та самая, которую в последние дни перед крушением приходилось выцарапывать самыми глупыми шутками и байками — и взгляд, сквозящий болезненной нежностью. Это было прощание с расчётом, что «навсегда», но вот он, счастливый — счастливый ли? — просчёт и впереди должна быть новая встреча. Закономерные вопросы возникают сами собой: где Стив? в порядке ли? живой ли вообще? Хочется надеяться, что в соседней палате, ну или просто где-то — лишь бы не в драке какой пытался вершить подвиги, это же Стив, он может. Его хочется увидеть хотя бы мельком, чтобы удостовериться лично, что с ним порядок, и, ну, давно — насколько? какое сейчас число? — не виделись ведь. Комментатор что-то всё также бодро вещает, и Баки внимательно прислушивается.
— …удар на линию справа, и мяч проходит мимо Рича. Будут засчитаны три перебежки…
И вот, что странно: эта игра между «Филлис» и «Доджерс», май тысяча девятьсот сорок первого. Он там был — они там были, вместе. До падения Валькирии. И «Доджерс» тогда победили — Баки знает наверняка, потому что Стив, как и он сам, от их победы был в восторге.
—…ну и игра сегодня, ребята! Право, что за игра!
Он больше не слушает. Что-то явно идёт не так. Очевидно, что всё. Плен? Зола? Их нашли и схватили? Очевидно, нужно найти Стива. Очевидно, дверь заперта, но где-то за ней слышится возня и «мистер Роджерс! Капитан!», и — о, оо, ооо, Баки думает, ему точно надо туда. Приходится приложить усилия, чтобы пробить — в прямом смысле пробить — себе путь. И никакая это не больница, паршивая постановка, но ему не до выставления оценок. Он только чудом не влетает в девушку в форме, брякает «ой», сворачивает.
— Джеймс? Подождите! Мистер Барнс! Всем агентам! Код тринадцать!
В проходе сталкивается почти лоб ко лбу со Стивом, растрёпанным, растерянным, живым. Оба выдыхают почти одновременно — все мысли о самом плохом летят камнем с плеч. Становится чуть-чуть проще. Не сговариваясь, несутся к выходу — интуитивно, туда, где он должен быть — и странные люди в чёрных костюмах безуспешно пытаются их остановить.
На улице много, очень много машин — им громко сигналят, чтобы не мешали движению — и вокруг высокие здания, и яркие вывески, и экраны с динамичными картинками. От них в глазах рябит, они сбивают с толку. Баки тормозит посреди дороги, ошалело глазея по сторонам, замалчивает зудящее на языке «какого..?» и зачем-то смотрит на Стива, как будто бы тот знает ответ.
Их окружают, и это вроде как ожидаемо. Из машины выходит мужчина в чёрном костюме с повязкой на один глаз. Он, наверное, главный — так кажется. Баки откровенно плевать на то, верны ли его догадки и почему все вокруг так — дико? странно? не так? Даже воздух как будто другой. Ему хочется схватить Стива за руку и утащить туда, где будет безопасно, а потом разбираться уже по ходу. Что бы ни произошло, сколько бы они ни пробыли во льдах, здравомыслию это не повредило, потому что ему понятно как день: перевес не на их стороне, и уповать на везение — дурость. У этих, что в чёрном, и у этого, с повязкой, машины и оружие, а у них, ну, стивово безрассудство, смелость, помноженная на двое, и нет даже щита.
— Вам нужен я, верно? — Стив — Капитан Америка и Очевидность, пытается таковым быть. Он обезоруженно поднимает руки, перед этим мельком касаясь плеча Баки, легко, самыми кончиками пальцев, но смотрит не на него, на мужчину с повязкой, и в каждом его жесте чувствуется решимость. — Отпустите его, и я сдамся без сопротивления. Обещаю. Слово Капитана.
Это так глупо, думает Баки с раздражением.
Это так в духе Стива, думает Баки с тупой нежностью и бессилием.
Безрассудная смелость — вот она, как и заказывали. Он прямо сейчас обратит его взглядом в пепел, и ему вообще не до шуток.
— А моё мнение ты узнать не хочешь? Ну так, хотя бы для справки.
— Бак…
— И не начинай, ты не прав, - Баки раздраженно закатывает глаза. Нет, это неправильно. Нет, это хреновый план. Нет, без него он не уйдёт. Да, он готов просить лишнюю минуту-две, чтобы объяснить доступно, где и почему Стив, будь он хоть тысячу раз Капитаном Америка, не в праве так поступать, но мужчина с повязкой неожиданно смеется, отбивая весь запал и обращая на себя внимание, и за считанные секунды вновь становится серьёзным.
— Отставить разборки, солдаты. Вы нужны нам. Оба, — вопреки ожиданиям, он не отдаёт команду схватить и скрутить, а просто представляется: — Ник Фьюри. Рад, наконец, с вами познакомиться. Я прошу прощения за этот маленький спектакль, что пришлось для вас устроить…
Само по себе выясняется, что вокруг новое настоящее и две тысячи одиннадцатый год. Война закончилась, но есть другие — у них вообще свойства заканчиваться нет, одна сменяется второй, вторая — третьей. Ник Фьюри и вправду главный, а цирк с больничной палатой и радио был во имя попытки не шокировать их двоих (ну, они хотя бы честно пытались).
Это всё ещё дико и странно, но больше — удивительно. В смысле, будущее и ЩИТ, и сын Говарда, почти точная его копия — Тони; в смысле почти семьдесят лет во льдах и без единой морщинки или намёка на пневмонию или хотя бы простуду; в смысле люди вокруг и то, как они одеваются и как ведут; в смысле музыка, что доносится из проезжающих по улице машин; в смысле суперсолдатская сыворотка в его крови — спасибо, ГИДРа и доктор Зола, сердечное, серьёзно: иначе до смерти бы околел. В смысле, вообще всё.
— Ты как?
Они наедине, и Стив рядом. Сидит, привалившись головой к его плечу, дышит ровно, устало прикрыв глаза. Он ошеломлен огромными плазменными экранами с вырвиглазно-яркими изображениями, странными устройствами с сенсорными экранами, что есть у каждого первого как минимум в одном экземпляре, и вообще всем подряд. Немногим больше утомлён — и Баки полностью его понимает: он тоже обескуражен, и за один неполный день, который ещё даже не завершился, на плечи свалилось столько новой информации, сколько не случилось получить из многочисленных книг, прочитанных до будущего — то есть, до нового настоящего; то есть, до этого самого момента.
— Отчасти разочарован. Знаешь, я не думал, что застану будущее, но ждал, что в нем будут…ну, не знаю, например, летающие машины на каждом шагу, — глубокомысленно заявляет Баки, бездумно гладя его ладонью по широкой спине. — И полёты на какой-нибудь там Юпитер как сходить к родителям в гости.
Стив поддакивает в насмешке:
— Ага. И инопланетяне в качестве туристов. Может, так и есть, а ты просто еще не видел. — Баки легко пихает его в бок локтем, а затем, по привычке осмотревшись, руководствуясь секундной хотелкой, мягко касается губами светлой макушки.
— Сам-то что? В норме?
— Всё ещё не знаю, как к этому относиться, — он шумно выдыхает. — Перемены — это пугающе и очень тревожно, понимаешь? — Баки кивает. — Тем более, такие. Глобальные, резкие. И всё ведь осталось там. Друзья, дом, прежняя жизнь, вообще всё. В прошлом. А тут новое настоящее, все ужасно странное и непонятное, и хорошо, что ты рядом, но если бы не…у тебя была бы возможность прожить в том времени нормальную…
— Брось. Мне ничего не жаль, Стив. На Валькирии я думал, что всё, конец, а тут мы оба живы, вместе, и будущее — вернее, уже настоящее — это…интересно? И круто? И странно, очень, как и тревожно, не без этого. Но мы же со всем раньше справлялись. И с ним справимся, вместе. Обещаю. Слово…м, друга, парня и любовника Капитана Америки?
Баки счастлив видеть его улыбку и слышать искренний смех.
— Слова Джеймса Барнса мне будет достаточно.
Все ещё одну тысячу раз дико, странно и удивительно, но Баки неожиданно успокоенный собственной уверенностью в своё «вместе справимся», и Стив, пока есть возможность, ворует у него поцелуй, быстро прижавшись губами к губам. Поцелуй слишком целомудренный для семидесяти (!) лет воздержания, вороватый и многим походит на приветствие, и очень хочется большего, чтобы наверстать всё, что не успели до, но Стив всё равно выглядит так, как будто удачно ограбил целое казино.
Мария Хилл — так зовут заместительницу Фьюри, Баки запомнил — входит почти бесшумно, и они по привычке запоздало отодвигаются друг от друга на бессмысленные несколько сантиметров. Она заметила, не могла не, но ничего не говорит — мол, неправильно, мол, слишком близко и интимно даже для очень хороших друзей, мол… — и не смотрит как на прокаженных — ей будто ровным счетом всё равно. Она будничным тоном предлагает перекусить, и Баки только сейчас понимает, что зверски голоден.
Близится вечер, и это…ярко, в том смысле, что улицы освещены не только тусклым светом фонарей, но и многочисленными неоновыми вывесками, которые встречаются почти на каждом шагу, куда не взгляни. Баки нравится глазеть по сторонам. Он чуть не отстаёт, но вот, что выясняется путём незамысловатых наблюдений: в современном мире раза в три больше машин, чем раньше, и они совершенно точно не умеют летать; два парня — они проходят мимо — могут спокойно держаться за руки, и прохожие к этому равнодушны; наличка больше не в моде, и кроме устройств с сенсорным экраном — телефонов и планшетов — все таскают с собой стаканчики с кофе. Забавная мелочь: наверное, в двадцать первом веке человек на семьдесят процентов состоит из кофеина. Он обязательно это уточнит — в интернете — чудная вещь, как сказал Старк, с которым им выдалось немного пообщаться — или в книге, или где-нибудь ещё.
Кофе тоже здесь несколько странный, вернее, просто обширный выбор. Баки наугад выбирает в меню карамельный маккиато, потому что звучит интересно, а у него любопытства ко всему новому вагон и ещё тележка, и Стив, разумно предпочётший классику, тыкает вилкой салат и посмеивается с его задумчивой физиономии, потому что, ну, это сладко и карамельно, да. Он жуёт сэндвич, мельком поглядывает на прохожих сквозь оконное стекло, отмечая переменившуюся моду на всё, от макияжа и причесок до, банально, одежды, с интересом разглядывает на людях футболки с яркими принтами, тут же понимая, что хочет что-то подобное и себе. Их со Стивом колени случайно касаются под столом, и есть в этом что-то…что-то. Они переглядываются, обмениваясь короткими улыбками.
— Вам не нужно прятаться, — неожиданно говорит Мария, отпив из чашки.
Баки не сразу понимает, о чём речь.
— Мы не прячемся, — качает головой Стив, смутившись. — Нам незачем. То есть, мы…
— Я о том, что вам не обязательно вести себя на людях так, — она неопределённо качает головой. — Вас не осудят, за редким исключением. Двадцать первый век, люди стали толерантными, и такие пары…
— Мы не…- Стив осекается, вздыхает.
— Я неправильно уловила суть ваших отношений?
Баки ведёт плечом:
— Правильно. Всё так очевидно?
— Ну, отчасти, — она пожимает плечами и улыбается.
— Не распространяйтесь об этом, если можно, — Стив прячет смущение за чашкой кофе, делая пару глотков.
— О, разумеется.
Баки нравится Мария в том смысле, в каком вообще может нравиться приятный в общении человек. Современный мир с его странным кофе, неоновыми вывесками, футболками с красивущими принтами и толерантным отношением становится ещё интереснее, и они со Стивом тратят часть вечера на то, чтобы это всё обсудить.
*
Забавная штука, этот интернет, столько всего в нём есть. Это выясняется к вечеру следующего дня, когда руки доходят до ноутбука, и — «о, смотри, про тебя есть комиксы!». Картинки яркие, и Стив, перебиваясь мелкими подработками, тоже рисовал подобное в далёком прошлом, чтобы им было чем заплатить за квартиру или продукты — Баки помнит, как сейчас, и — «ух ты, тут даже мелькаю я, удивительно, посмотри!». Под новостями об их разморозке, которые высвечиваются в числе первых, люди горячо спорят, о том, кто они друг другу — близкие друзья или что-то большее? Самые ярые теоретики уверены, что они — боже правый, братья. Ну, знаете, эти теории заговора и всё такое. Баки до дурного смешно, но ещё смешнее — Стив, который относится к новомодной технике со справедливым недоверием. Приспособиться к ней на самом деле оказывается сложно, хотя принцип работы обоим вполне понятен, но отпугивает слишком широкий функционал. Приходится привыкать — это касается вообще всего поголовно и, кажется, займёт целую вечность. Даже поход в магазин в первую неделю кажется необычным делом — так легко заплутать среди многочисленных полок и стеллажей, будь то продуктовый или отдел с одеждой. А ещё цены — нет, Баки знал, что за зверь такой, эта инфляция, они оба знали, но эти цифры. Страшнее фильма ужасов, что им выдалось посмотреть на третий вечер их пребывания в современном мире, серьёзно. — Раньше было лучше, — рассеяно бросает Стив, поправляя звёздно-полосатый костюм. Материал, как всегда, облегает всё, что только может, выгодно подчеркивая мышцы и округлости, и Баки позволяет себе ненадолго заглядеться — спустя почти семьдесят лет-то, имеет право на маленькое бесстыдство. — В этом сходятся все пенсионеры, ты не один, Кэп, — Тони разводит руками. Баки хмыкает, но чуточку нервно: судя по звукам за дверью, через пару момент их заживо сгрызёт пресса, и среди прочего, что казалось в новом мире сложным, выход к ней видится настоящим испытанием. Если начистоту, он вообще чувствует себя здесь не к месту. Это ведь Стив — герой; это у Стива щит и тот самый костюм; и это Стив — Капитан Америка, национальное, мать его, достояние. Это ему нужно общаться с журналистами, ему — улыбаться в камеру. Одному, чтобы внимание, опять же, только ему. Но Пеппер — она помогла всё устроить — настояла: «журналисты ждут вас обоих» — Тони поддержал, и стивово «вместе будет спокойней и проще» стало решающим. Внимание непривычно, но отступать некуда, и остаётся только тешить себя мыслями о том, что всё это ненадолго, что без этого никуда и можно перетерпеть, и чем быстрее отстреляешься, тем лучше. Баки не знает, как себя вести — они оба не знают, при том, что Пеппер — Тони с ней повезло, рассеянно думает он — в общих чертах объяснила, что делать, как реагировать и говорить. — Каково это — проснуться спустя семьдесят лет? — Странно, — растерянно отвечает Стив, и ему, очевидно, неуютно, — очень. — Э…Ну, как в какой-нибудь книге про приключения во времени, — добавляет Баки и бросает беглый взгляд в его сторону в попытке подбодрить. — Но хорошо, когда рядом есть человек, с которым можно разделить этот опыт. Стив кивает: — Сложно представить, насколько было бы трудно справляться в одиночку, когда столько всего чужого и никого близкого. — Раз уж речь зашла об этом, то насколько вы близки? В сети разгораются споры по поводу…характера ваших отношений. Прокомментируете? — Мы знакомы с…восьми, да? — Стив кидает взгляд в сторону. Баки растерянно кивает: он в замешательстве настолько, насколько вообще можно быть. — Поэтому друг другу как семья. Это звучит настолько правильно, насколько вообще может, и Баки тепло улыбается: это правда, семья — почти родные; они всегда были друг у друга, даже когда больше никого и ничего не было. Сейчас также, это ощущается особенно остро, и что-то, проходя сквозь десятки вёсен и зим, остаётся прежним даже в мелочах. — Что вам больше всего нравится в новом настоящем? — Совпадает ли то, что вы видите сейчас, с вашими представлениями о будущем? Какие первые впечатления? — Что вы собираетесь делать дальше? Вопросы, вопросы, вопросы — бесчисленно много, и голова идёт от них кругом, а о «дальше» и думать толком не приходилось: ну, а что дальше? как-нибудь адаптироваться и, очевидно, жить? Едва ли кто предлагает другое. И хорошо, когда всё заканчивается, и Тони, всерьёз решивший отработать свою саркастичность, под укоризненным взглядом Пеппер отпускает ещё несколько искромётных шуток по поводу их возраста и пребывания во льдах. Стив смешливо отфыркивается на каждую, Баки пьёт кофе, смеётся и думает, что с этим вполне можно пробовать жить.*
Ну, понимаете, этот непредсказуемый современный мир. К две тысячи двенадцатому Баки берет себе за правило не удивляться ничему, будь то съедобная смазка, зеленеющий при случае Брюс Беннер или асгардское божество — даже если их двое, и один из них, страстно желающий завладеть Тессерактом, тащит за собой армию Читаури для вторжения на землю, а второй таскает с собой молот, метает молнии и выглядит, ну, как и подобает любому божеству — божественно, но не так помпезно, как это представлялось ранее. Всё начинается просто: Фьюри находит им обоим занятие и особый повод, позволяющий Стиву вновь вырядиться в любимое сине-звёздно-полосатое, чтобы героически спасти мир. Старая война сменилась новой, и, говоря начистоту, им обоим в радость быть при деле, а Баки совершенно не против прикрывать Стиву спину в очередной битве. Это занятней и разнообразней, чем возможность провести большую часть дня перед телевизором в ознакомлении с массовой культурой, за книгой, ноутбуком или в тренажёрном зале. — Для меня честь познакомиться с вами официально, вы оба — живые легенды…- говорит агент Колсон — его зовут Фил — несколько смущённо. Они сидят в квинджете, по пути на базу просматривая архивные записи для полного ознакомления с тем, с кем и с чем им придётся иметь дело. — Прежде я только…смотрел на вас пока вы спали. — О, понимаю. Стив особенно очарователен, когда спит, — серьёзно кивает Баки, сдержав смешок. Стив легко толкает его плечом, поправляя ворот своей кожаной куртки — старомодная вещица, по нынешним меркам. — …точнее, я был поблизости, когда вас двоих достали из-подо льда, — поправляется смущённый Фил. — Надеемся, будем полезны, — бормочет Стив. — Будете, Капитан, несомненно. У них теперь команда, и это странно. В смысле, это даже отдалённо не то, что было у них раньше с Воюющими Коммандос. В смысле, состав команды; в смысле, глупые разногласия поначалу. Но, как бы оно не выглядело, даже Халк с натяжкой воспринимается на фоне происходящего как норма, потому что Стив, когда шутил про туристов-инопланетян, неожиданно и к их общему несчастью угадал — так и вышло. Марс атакует, но только уровнем выше, да и не Марс вовсе, но тоже инопланетное. Баки относится к этому как к данности: к Тору и его молоту, к киборгам из космоса, ко всему вообще. Он подумает об этом после и обязательно предложит Стиву обсудить — у них уже привычка: обсуждать все странности нового настоящего — ну, так легче обоим. По просьбе Фила они со Стивом подписывают винтажные, слегка выцветшие по краям, карточки с Капитаном Америка, и Баки рассматривает их с интересом: красивые. Он бы тоже такие коллекционировал, будь всё совсем иначе, но всё так, и та самая «живая легенда», любимый человек и лучший друг по совместительству, прямо сейчас хмуро и заботливо оглядывает его левую руку. Наложенная давящая повязка пропитана кровью, но рана больше не кровоточит. Это не смертельно — в кресле у Золы было хуже, Баки помнит — но неприятно — настолько, насколько вообще может быть неприятно засаженное в левое предплечье остриё злодейского скипетра. Ему просто удалось по счастливому стечению обстоятельств оказаться в отсеке вместе с Филом и тем самым владельцем злодейского скипетра, асгардским божеством, что без ума от Тессеракта и злодейских речей. По такому же счастливому стечению обстоятельств Баки удалось Фила спасти. — Стив, я в порядке. Бывало и хуже. Не царапина, но кровью не истеку — сыворотка, помнишь? — Она не делает тебя бессмертным, придурок, — беззлобно шикает Стив, хмурясь. — Сопляк, — Баки отзывается мягко, смахивая упавшую на его лоб непослушную светлую прядку, и смотрит с привычным теплом. — Расслабься, ну. — Вы двое… — Тор выглядит задумчивым. — Друзья с привилегиями, — Тони, покосившись на них, хмыкает. — Ну знаешь, голубые глаза Капитана Америки, голубые… — Старк, ей-богу, ещё одна шуточка… — Это угроза? Мне угрожает пенсионер! — Натяни свой костюм, и увидишь, как этот же пенсионер тебя отделает, — Стив огрызается. Баки мягко касается его плеча, чтобы осадить — он напряжён и на взводе, очевидно, из-за тупого ранения и ситуации целиком. — И что же мне сделает целый подопытный кролик Эрскина? — Эй! — Баки, дёрнувшись, бросает без единого намёка на вежливость: — Полегче, Старк. Ты перегибаешь. А ты, — он грозно смотрит на Стива, — остынь. Я немного не в форме, чтобы вытаскивать твою задницу из очередной передряги. Стив хмурится, но послушно садится обратно рядом. Тони, фыркнув, обезоруживающе поднимает руки: — Ну всё-всё, прошу простить, два старика на одного меня — уже страшно, очень. Как бы там ни было, победа за ними, в паре кварталов от места бойни вкусная шаурма — на ее пробе настоял Тони, — а инопланетная зараза повержена в пух и прах. Ровно в таком же состоянии находится часть Нью-Йорка, может быть, даже хуже, и с этим обязательно придётся что-то делать: помогать расчищать завалы, например — но они теперь Мстители, настоящие, мать его, герои, полноценная команда, призванная защищать этот хрупкий новый мир. Баки думает, что с решением ничему больше не удивляться он несколько поспешил.*
Они свыкаются. Посещают выставку в Смитсоновском музее, посвященную Капитану Америке, тратят половину свободного дня на блуждания по ИКЕА, набирая целую тележку всего самого точно нужного. В другой день навещают Пегги, и это странно, видеть её такой, несколько десятков лет спустя, когда в памяти накрепко запечатан тот образ из сороковых, где она молодая и бойкая. Естественная тоска по прошлому накрывает их поочерёдно, чуть реже — сразу двоих, и по светлому грустное «а помнишь, как…» звучит в стенах их квартиры чуть чаще, чем следовало, но они справляются. Не то чтобы кто-то предлагал выбирать. Как бы там ни было, всё постепенно устаканивается — не сразу, но всё же. И хорошо, когда есть кто-то с похожим опытом, кто разделяет если не в полной мере, то хотя бы отчасти и «раньше — лучше», и «ну как же дико», и «ого, вау!» даже если другие, обычные люди, относятся к этому «чему-то» как к данности, потому что так действительно проще, чем в одиночку, адаптироваться ко всему вокруг. В общей сложности, если закрыть глаза на интернет, на высокотехнологичное оружие и Тони с его костюмами, на новые нравы, на фильмы, танцы и музыку, на… — Стив иногда всерьёз так и делает — то всё как раньше — с натяжкой. Они вместе, у них одна на двоих маленькая просто обставленная квартира (спасибо ЩИТу), и это почти то же самое, что было в прошлом. Баки, как и раньше, готовит чаще, потому что из них двоих он умеет лучше — его когда-то давно научила мама —, а Стив отвечает за уборку и порядок, упорно не желая заводить робот-пылесос. И это здорово, думает Баки, когда можно жить так, вместе, не ища этому оправданий, не боясь осуждения или чего похуже. Можно даже окольцеваться, не услышав в свою сторону и слова против — это круто, серьёзно. Стив в этом с ним полностью солидарен. К началу две тысячи четырнадцатого мало что вообще меняется. ЩИТ ведёт усердную работу над «Озарением», супергеройская работа на полную ставку больше не кажется чем-то из ряда вон, скорее неспокойной и утомляющей, но Баки нравится поддразнивать Стива шутками про их служебный роман, который они неумело всё также держат в секрете. Сам Баки к этому времени чуть раздаётся в плечах, потому что тренировки в тренажерном зале дают результат, отращивает волосы — не столько из желания сменить имидж, хотя вообще-то да, сколько ещё и из лени, потому что до парикмахерской ещё нужно дойти — и Стиву нравится. В смысле, смена имиджа, в смысле рассеяно играть с его волосами, когда они вместе смотрят очередной фильм из списка, любезно составленного Наташей и Марией; расчесывать их; заплетать в короткую косичку или небрежный хвост; оттягивать назад, чтобы шептать на ухо всякое, кусаться и целовать, прижимаясь грудью к спине. А Старк не упускает возможности подтрунить — «Закос под Тора? Или сковородка — оружие свободы и всё такое?» — и Баки выглядит очень довольным, потому что слёту понимает отсылку к детскому мультику, который им со Стивом выдалось посмотреть на выходных. Сам Стив остаётся прежним. Настолько, насколько это вообще возможно после скачка из сороковых в новый век с новым…новым всем. Он перерастает свою задиристость, привыкая с завидным спокойствием отвечать на остроты Старка его же монетой, но продолжает хранить верность старомодным рубашкам, простым футболкам и кожаной куртке. Баки неимоверно любит в нём эту старомодность — как и всё остальное — но во времена, когда срочно над куда-то спешить, гардероб, чтобы не разбирать, где чьё, всё равно сам по себе становится общим. И это так нелепо — Стив, верный классике и вещам не по размеру, в футболке с ярким рисунком, которая ему неожиданно как раз. От Наташи не скрываются эти резкие скачки стиля — а от кого вообще да? — она смотрит насмешливо и понимающе, и Баки иногда думает: догадывается ли она обо всём, ну…о них со Стивом? Старые привычки из прошлого: ленивые поцелуи вечером в постели, чтение вслух, глупые подколы — у них никуда не деваются, но за тройку лет прибывания в будущем появляется несколько новых. Баки, например, теперь полностью понимает всех тех людей, что носятся со смартфоном в одной руке, успевая что-то печатать, и стаканом из Старбакса в другой, будто бы те намертво в них вросли. У него тоже появляется такая привычка — печатать на ходу, пересылая Стиву смешные картинки, полученные от Клинта, и постоянно пить кофе. И вообще-то Стив слишком много ворчит, что на кофе это походит едва ли, потому что «боже, Бак, это же просто сахарная бурда, я не понимаю». Вместе с тем Баки привыкает периодически торчать в мастерской у Старка, когда есть время, потому что можно и потому что ему всегда нравилась наука, нравится всё современное и это удивительно — наблюдать за его работой и иногда даже в чём-то ему помогать. Тони совершенствует костюмы и даже задумывается над тем, чтобы заняться выпуском протезов. Но как бы там ни было, в который раз получив на одной из миссий очередное ранение в левую руку, Баки от его предложения — шутка, это была шутка, точно, Тони всегда шутит — при случае заменить её бионической и навороченной любезно отказывается: своя дороже. У Стива эти новые привычки совершенно дурные — не все, но. Он приучает себя просыпаться на пробежку чуть свет, первое время пытаясь втянуть в это и его тоже. Но Баки, упорно спящий до девяти минимум, относит себя к категории «сов», предпочитая утром неспешно выплывать из кровати, а потом также неторопливо хлебать кофе, ожидая прояснения ото сна мыслей, и завтракать наскоро приготовленным омлетом, тостами или пончиками из местной пекарни, что, ввиду их обоюдного пристрастия к сладкому, часто после пробежки приносит Стив. И это чудо, когда находится Сэм, разделяющий стивову глупую любовь к ранним подъёмам и наяриванию километров в парке неподалеку. Баки сложно понять их обоих — он совсем забрасывает эти попытки, разумно отдав предпочтение крепкому сну и силовым в тренажёрном зале. И вот, что ещё из незначительного, но важного: Стив берёт за привычку таскать заколки, прицепив их по краю домашней футболки, и при случае аккуратно убирать каштановые прядки с лица, чтобы не мешали читать или сидеть в ноутбуке. Баки этот незамысловатый жест плавит нежностью и заботой, как жаркое солнце плавит сладкий пломбир. Плюсом к этому Стив свыкается таскать резинку для волос, куда бы они не пошли, на запястье, потому что Баки постоянно про неё забывает, а волосы лезут в рот. И да, это то, что в один прекрасный момент выдаёт их обоих, в смысле их отношений. Не то чтобы они сильно скрывались, просто яркие выражение чувств друг к другу на глазах у других, как и желание посвятить в эти чувства всех без исключения — немного не для них; не то чтобы во всём была виновата несчастная резинка, но. Ох уж это «но». Башня Старка оснащена по последнему слову техники — в ней много всякого, но много до уместного, а не аляписто и безвкусно — и они со Стивом не сразу привыкли к Джарвису, хотя спустя почти три года в будущем-настоящем это воспринимаешь как данность — как какой-нибудь умный пылесос, яблокофон с болтливой Siri или что-то вроде. И это здорово — собираться вот так вот всем вместе по поводу или без, но главное — не ради бойни с инопланетными ящерами и бог пойми кем ещё. Баки нравится: обсуждать всё подряд с Наташей, Марией и Клинтом, поддразнивать Стива вместе с Тони, пытаться сдвинуть Мьельнир хотя бы на миллиметр-другой, фырча в ответ на смешки Тора и Брюса, — он, как и Стив, успел их всех полюбить. Ностальгия по временам, когда можно было так просто завалиться вместе в бар — как тогда, в мае сорок первого после победы «Доджерс» — и напиться, навевает самую светлую грусть, сшибая воспоминаниями. Сейчас по-другому, конечно — теперь их не двое даже, и сыворотка велит быть трезвенниками — но ведь не значит, что хуже. — Так вы двое — всё же вместе? — Тони спрашивает совершенно без повода, вальяжно развалившись в кресле, смотрит внимательно, и вопросительная интонация здесь галочки ради — очевидно. Он не дожидается ответа: — Всегда чувствовал подвох, когда отец без умолку восхищенно болтал про вас двоих: «друзья, с детства вместе, друг за друга горой…» — всегда. — С чего такие выводы? — Стив упрямо скрещивает на груди руки, и его рубашка, плотно обтягивающая бицепс, угрожающе натягивается. Это глупо — скрывать, когда, по сути, и нечего и незачем, когда всё до смешного ясно и все свои. Баки смотрит на него насмешливо-нежно: как всегда невозможный упрямец. — Ну, это очевидно? Уже два года как, — Клинт жмёт плечами, откинувшись на диван. — Как минимум, мне и Нат. — Всем, — поправляет Брюс. — «Очевидно» — это почему? — Баки подозрительно щурится. — Я не распространялась, — Мария обезоруживающе поднимает руки. — Вы общаетесь взглядами. Постоянно, — Тор хмыкает, — и носите одежду друг друга. — О, ну, не в этом дело. Может, на пенсию для замороженных ветеранов особо не разживёшься… Баки цокает. — И резинка, — Клинт кивком указывает на левое запястье Стива, и тот машинально одёргивает рукав рубашки, чтобы зачем-то её скрыть. — Живёте вместе. — И раздражение — вот здесь, Стив, — Наташа показывает на своей щеке, около левого уголка губ. — И здесь, — она касается шеи. Ну да, Баки ходит порой с двух-трёхдневной щетинной, потому что банальная лень и подкрепление к смене имиджа. Ну да, у Стива чувствительная кожа. Ну да, они оба любят целоваться. Ну да, ничего криминального — и, может, вообще, просто тупые совпадения. Баки фырчит, отпив из бутылки: — Шерлок только что нервно закурил в сторонке и заявил о передаче полномочий. — О, все проще, никакой дедукции на самом деле. Просто Капитан сосулька все ещё не в ладах с гаджетами, — Старк хмыкает. Стив выглядит растерянным. — Я понимаю, в ваши почтенные годы разобраться трудно, но, Кэп, нужно сбрасывать вызов, когда завершаешь звонок, чтобы избежать неловких ситуаций. Баки вздыхает слишком красноречиво для того, чтобы это было обычным вздохом. Подкрепляет выразительным взглядом и смотрит на Стива так, как если бы хотел сказать, но только глазами: «ну ты и балда». Или: «и это в тебя, дурачьё, я влюблён с пятнадцати…». Он не удивлён: это закономерно: Стив недолюбливает все эти новые устройства, а они отвечают ему взаимностью. Он пару раз случайно набирал ему по фейстайму, а потом не знал, как отключиться, был в растерянности и, до забавного злющий, ворчал в ответ на смешки. Ему бы какой пейджер без наворотов — вот это счастье. Чего уж там, он даже электронной книге предпочитает бумажные — не то, чтобы Баки, полусонному и лежащему у него головой на коленях, было принципиально, с чего ему там читают вслух: их традиция из прошлого, та самая, да. — И что вы успели услышать? И как давно? — Стив чуть хмурится, но напряженным не выглядит. — Что вы тошнотворно милые, — Клинт деланно кривится. Наташа кивает ему в знак солидарности. — Недели две назад. — Мы сбросили раньше, чем вы перешли к непристойной части, можете выдохнуть — в извращённых наклонностях никто из здесь сидящих пока что уличён не был. Но все мы поняли, что Стиви, — ей-богу, Стив сейчас раскраснеется хлеще, чем зеленеет Брюс. Баки очень смешно, он стоически держит лицо. — не мальчик-зайчик из хора, коим его принято считать в кругах не особо просвещённых. Баки смеётся в голос, лбом привалившись к стивову плечу: Стив не был невинной ромашкой ни до, ни после сыворотки и — он держался, ну правда, но ему не понять, как здесь не засмеяться. Наташа поддерживает, как и Клинт, как и Тор, как и все, и Стив отфыркивается, смешливо морща нос: — Не продолжай. Твой юмор прямо пропорционален цифре на твоём банковском счету, мы давно поняли. — Даже не знаю, что ты недооцениваешь больше: мой банковский счёт или искрометный юмор! Стив закатывает глаза. — Барнс, тебе повезло: отхватил лучшую задницу Америки. Баки кивает: — Можете начинать завидовать. — Блядство. — Клинт смотрит на Стива деланно шокированно, и тот выдыхает так, как будь он самым большим на земле страдальцем, но его выдают лучики-морщинки у глаз и смешливая интонация после: — Теперь это будет постоянно! — У-у, Стив, и этими губами ты целуешь меня. А где же «не выражаться»? Сейчас же пойди и вымой рот с мылом! — О-о, — нужно было ляпнуть лишь раз на одной из миссий, и вот, — Бак, и ты туда же. — Теперь всем понятно, почему из двух северных оленей он — мой любимчик? — Хороший вкус, Тони, — невозмутимо хмыкает Стив, и Баки, улыбаясь, откидывает голову ему на плечо. От нежности развозит, и он невпопад думает, что про такое сейчас с радостью бы сняли кино — про эту, знаете, любовь сквозь года и обстоятельства, любовь вопреки. Он счастливый настолько, насколько вообще возможно и, может, даже больше, что тянет до отметки «непозволительно». В конце концов, они вместе и смогли найти друзей, настоящих, хоть и с легкой придурью, но кто не без неё. Они справились — справляются, как умеют — и сейчас, в смысле в новом для них настоящем, всё иначе, конечно, но и на толику не хуже — определённо.*
—…Ты всё сложил? О, этот дивный новый мир, думает Баки лениво, сущее благословение на их со Стивом грешные головы. Суетливый и слишком громкий, яркий и всё ещё интересный своими причудами. Баки всей душой любит прошлый мир таким, каким его помнит, но этот. Этот. Умостившись задом на тумбочку в прихожей, он болтает ногами, со скуки скролит ленту в соцсети, проверяя новости, затем бездумно крутит на безымянном пальце кольцо — оно совершенно простое, с аккуратной гравировкой, но красиво бликует на свету и ему очень нравится. У Стива на левой руке такое же. И да, добро пожаловать в две тысячи семнадцатый, где ЩИТ — или полуГИДРА? — развалился, а многие базы ГИДРы общими стараниями уничтожены. Кроме того, после всего они сменили корпоративную квартиру того же ГИДРоЩИТа на ту, что в любимом, пусть и сильно изменившемся, Бруклине, в районе потише и поспокойней; успели её обжить, предварительно вдоволь настрадавшись во время поисков подходящей, потому что везде не то и не так; а тот самый список Марии и Наташи и вправду оказался нескончаемым, особенно, когда Сэм добавил ещё с пару десятков пунктов, пометив их обязательными для ознакомления. Всё это, перестав считаться большой проблемой, утратило значимость и отошло на второй план, но вот, что теперь действительно важно: через три часа у них самолёт и медовый месяц. В конце концов, мир не рухнет к чертям, если они на лишнюю тройку недель отойдут от дел и понежатся в лучах солнца на шезлонгах — хочется надеяться, что дивное новое настоящее не настолько хрупкое, каким упорно хочет казаться. — Да. Стив, ты проверил сколько раз? — Баки слышит, как застёгивается молния. Или расстёгивается — он уже и не знает. — Тысячу? Две? — Проверю и третью, если нужно. — Ты невыносим. — Скажешь это, когда на стойке регистрации окажется, что кто-нибудь из нас забыл паспорт. Кстати, где? — Или когда мы опоздаем на самолёт, по твоей милости, ага. Паспорта лежат в правом кармане моего рюкзака. Билеты там же. Рюкзак в прихожей. Успокоишься, если я наизусть перескажу куда и что именно мы сложили? — он со смешком сдувает с лица выбившуюся из пучка прядь. Стив фырчит, выходя в прихожую, вздыхает: — Современный мир утомительный. — Мне кажется, или за тебя говорит твой почтенный возраст и живущий в тебе брюзжащий старикан? — Просто напоминаю: ты старше. На целый год. И почему я отчётливо слышу в твоих словах Тони? — Ты такая ревнивая жёнушка, просто ужасно, Стиви, — Баки тянет его к себе за руку, как только представляется возможность, и тот подаётся, тут же оказываясь вовлечён в поцелуй. — Угомонись уже. Твоя задача — расслабиться и отдохнуть. В этом вся суть отпуска, ну, ты знаешь? — он выдыхает и прислоняется лоб ко лбу. — Ты Капитан и тебе нужно всё контролировать, понимаю, но давай меняться и за главного побуду теперь я, м? — Рассмотрю такой вариант, — Стив улыбается и легко хлопает его по бедру: — А теперь извини, но ты не пушинка — слезай, не то что-нибудь треснет или проломится. Тебе мало было несчастной ножки стола? — Тумбочка не треснет и уж тем более не проломится. А со столом — это всё ты. — Ну да, это я себя сам уложил пузом на поверхность, — Стив хмыкает, губами мажет по линии челюсти и заключает Баки в кольцо рук, как только он слезает с тумбы, — как сейчас помню. — Как же ты любишь приебываться к мелочам, а. — Ох, ну, не выражайся и всё такое, — клацнув зубами, Стив легко кусает его за подбородок, — или как я там тогда сморозил? — Ну ты и балда, — он, поморщившись, смеётся и треплет его волосы. — Я люблю тебя. Ну, ты знаешь. — Знаю. И я тебя….последние лет, м, девяносто? Сто? Что-то около того. Баки смотрит нежно и небрежно «клюет» Стива в щёку прежде, чем высвободиться из его рук и взять сумку. — Ты ужасно мелодраматичен. Пойдём, а. Такси ждёт. Он думает невпопад, что, может, всё могло быть иначе — не утопи они Валькирию, не поймай его Стив за руку в самый последний момент, не встреться они вообще. Может, в какой-нибудь другой вселенной, не ставь Баки их существование под сомнение, так всё и было. И может быть, раньше — лучше и проще, а новое — утомительно-сложное. Но к черту «может», его устраивает то, что есть, даже если в равной пропорции всё оно — странно и дико. Баки нравится их «здесь», «сейчас» и новое настоящее, где всё так, и Стив улыбается щемяще тепло, касается его руки, сидя в соседнем кресле самолёта, будучи определённо с ним во всём этом солидарным.
