Это случится сегодня!

      Это случится сегодня! Сегодня, через двадцать-тридцать минут, как только священник дочитает молитву. Святой служитель храма, а не видит подлой и грязной лжи, в которой стоит по колено. Или же он специально не замечает её? Право, странно…        С лёгкой улыбкой я смотрел на колыхающееся пёстрое море людей, что пришли поглазеть на мою казнь. Неужели им нечем заняться в такой погожий денёк? Мягкий тёплый ветер развевал и трепал красные волосы на моей голове, приятно обдувал лицо и обнажённые ключицы. Солнце било мне прямо в глаза, ослепляя, и я зажмурился, подставляясь под ласковые лучи. Голова наполнилась мыслями о смерти, жизни, о цене наших судеб, гармонии, Вселенной… Я прикрыл глаза, впадая в прекрасное беспямятство.       Резкий всплеск грубого грязного хохота в толпе резко вырвал меня из забытия. К деревянному эшафоту стража подвела парня с растрёпанными фиолетовыми волосами, красиво блестящими на солнце. Душу затопило отчаянье — неужели эти звери его тоже убьют?.. Я попробовал рвануть к нему, но скрученные сзади руки отозвались болью в мышцах, и я со слабым стоном пошатнулся. Подбежав к краю эшафота, я упал на колени, пытаясь развязать проклятые верёвки. Парнишка плакал, поглядывая то на меня, то на палача в чёрно-угольной маске, который притаился в уголке, словно вор. Прозрачные слёзы то и дело капали на землю, и я не знал, как утешить его. Глубоко вздохнув, я попытался успокоиться и, чтобы отвлечься, подумал, что в такую погоду было бы хорошо искупаться…       Улыбнувшись, я снова дёрнул руками, пытаясь порвать путы — не вышло. Да, узлы здесь вяжут на совесть… Наклонившись к самому лицу парня, я почувствовал, как хриплое дыхание обжигает мою кожу, тревожа волосы. От такой близости с моим учеником кружилась голова, но я старался не обращать на это внимание. Пусть он запомнит меня другим, таким, каким видел меня всю жизнь: сильным, спокойным и мудрым. И пусть я не всегда был таким, но что-то менять в последние полчаса своей жизни я не хотел. Я потом ему всё объясню, там, на другой стороне, где светит такое же ясное солнце, но под ним не убивают людей. — Чего плачем, солнышко?.. — ласково спросил я, наклоняясь ещё ближе к заплаканному лицу Рудольфа. — Завтра будет светлее, ты же запомнил это? — Не бросайте меня здесь! — юноша обхватил руками мою шею, крепко прижавшись ко мне и вздрагивая всем телом. — У меня ведь никого нет, кроме вас! — Смерть это не конец, малыш. Жизнь после смерти проносится слишком быстро, это так, но когда придёт пора умирать, надо встать на колени и думать о хорошем, — я слегка вздохнул, глядя на парня. — Нам ничего не изменить и ничего не исправить, но важно умирать с улыбкой на лице. — Но… Послушайте! Я… — Рудольф резко отпрянул, закрывая лицо ладонями. — Что мне делать дальше? Без вас?.. — Жить. Но без меня. Ты и так достиг многого, и достигнешь ещё большего, поверь. Я не хочу, чтобы ты тосковал по мне. Бояться надо не за мёртвых, а за живых: мёртвым хуже не будет.       Как же хотелось обнять его в ответ, разгладить мягкие пушистые волосы, вытереть слёзы с растерянных детских глаз… Как же хотелось не слышать этих всхлипов, как же было больно слышать мольбы о том, чтобы я остался! — Пожалуйста… Я не готов вас отпустить! — Ох… Мальчик мой… — на мои глаза незаметно навернулись слёзы.       Наклонившись к лицу юноши, я коснулся жёсткими, чуть растресканными губами горячего лобика. Прикрыв глаза, я оставил нежный поцелуй на бледной коже, пытаясь успокоить и попрощаться… Навсегда… Я отстранился и нежно посмотрел на Рудольфа, который сидел и тихо жмурился от удовольствия, запоминая этот момент.       Стражник грубо схватил меня за плечи и резко дёрнул вверх, заставляя подняться на ноги. Я не сопротивлялся, только слабо дёрнул плечом, показывая, что мне больно. Снова раздался глумливый хохот, и меня потащили к эшафоту, возле которого уже ждал палач. Я улыбнулся ему, но в ответ была лишь гробовая тишина и практически неслышная молитва священника. Не отрываясь, я смотрел на блестящее, как никогда, солнце, и думал о том, что хорошо бы было пожить ещё хоть немножко… Хоть самую малость, чтобы убедиться, что с Рудольфом всё будет в порядке, даже не ради себя. — Да спаси, Господь наш, его душу грешную! — окончание молитвы прозвучало как приговор.       Силой развернув меня к толпе лицом, палач снял с плеча тяжёлый топор, который сверкал, слепил глаза. Хотелось спросить, чем он его полирует, но вопросу явно было не время и не место. Я без лишних колебаний и приказов встал на колени, подняв подбородок повыше, ощущая на себе холодное дыхание смерти. В конце концов, меня просто зарежут, в этом нет ничего особенного, и мало того, это почти не больно. Сомневаюсь, что успею что-то почувствовать. Из-под прикрытых ресниц выкатилась слеза, оставив на щеке дорожку влажной соли. До чего же не хочется умирать! Я с отчаяньем посмотрел на Рудольфа: как рано он видит смерть! И до чего надо быть жестокими, что бы заставлять смотреть на такое…       Лезвие прошлось по моей спине, разрезая футболку и делая первый болезненный надрез. Просто ударят топором в спину, ничего такого… Часы на площади били двенадцать, а народ гомонил в предвкушении. Как приятно, что я могу кого-то развлечь! Но можно было подобрать другой способ… Раздался громкий свист клинка и детский плач из толпы. Мою шею сжала чья-то рука, не позволяя мне рухнуть на землю и сжимая горло до боли. По спине текла тёплая, даже горячая кровь, а на лице была тихая спокойная улыбка. Вторая слезинка капнула мне на колено, расплывшись мутным пятнышком. Ещё удар. Кривое окровавленное лезвие ударило меня прямо по хребту, ломая кости. Умирать — это не так уж страшно, но дьявольски больно. Кажется, я обречён… В глазах всё пошатнулось, а сознание помутнело. Может, это просто сон?.. И я сейчас проснусь?.. Я уже ничего не видел перед глазами, а голове была пустота и детский жалобный плач. Нет, это не сон… Мысли всё тише…