Memento mori

Гостиная на Гриммо всё такая же мрачная. Впрочем, нет, покуда ты здесь, она кажется куда светлее, прекраснее. Ты сидишь в кресле, как всегда прямо, со строгим взглядом, хмуришься над ветхим фолиантом — всегда знал, что от здешней библиотеки ты в восторге, пусть и молчишь на этот счёт. Я смотрю на тебя и не могу отвести взгляда. Всё в тебе — квинтэссенция прекрасного. Ты идеален в своём несовершенстве. Эта вечная морщинка меж бровей, которую всегда так хочется разгладить пальцем, нежно-нежно, едва касаясь… Я смотрю на тебя, на острые скулы, на удивительно густые ресницы, заглядываю в глубокие, завораживающие подобно настоящей бездне глаза, перевожу взгляд на густые брови, чуть выдающийся нос, и вижу не человека, нет, бога. Как же я рад, что жизнь позволила мне узнать тебя. Узнать ближе, чем когда-либо, ближе, чем казалось вообще возможным. Знаю, ненавидишь, когда отвлекаю. Но удержаться не в силах. Диван без тебя кажется мне неуютным, пустым. Встаю и плавно, медленно, словно боясь спугнуть, присаживаюсь на подлокотник, чтобы ближе, как можно ближе, и ласково касаюсь твоих невозможно шёлковых волос. Ты хмуришься чуть сильнее, но я-то знаю точно, это всё напускное. Успел узнать тебя за эти годы вместе, рядом, как можно ближе. Перебираю пальцами пряди, касаюсь их благоговейно, словно нет ничего прекраснее. Впрочем, почему же словно? Я ведь давно на тебе помешан. Всем сердцем, всей душой принадлежу тебе и только тебе. Ты для меня драгоценней любых сокровищ, важнее любых событий, ценнее самой жизни и магии. — Северус… Ты молчишь, будто не слышишь. У нас же оно всегда так. Сколько бы времени мы ни были вместе, ты всё равно держишься на расстоянии. И лишь только мне позволено знать, что расстояние это мнимое. Не меньше меня ты любишь тепло под боком и мягкие прикосновения, что порой обжигают сильнее любого огня. — Северус, — шепчу, поддаваясь извечно тихой атмосфере особняка. — Я люблю тебя. Вздыхаешь устало, словно я уже надоел, замучил своей любовью, и всё-таки откладываешь тяжёлую книгу подальше, на стол у кресла. Откидываешься на спинку, расслабляясь наконец. Позволяешь себе спрятать колючки поглубже, открыться только мне и мрачному дому, подальше от остального мира. А я ладонью веду по скулам, легко и трепетно, словно боюсь отпугнуть волшебство момента. Ты для меня всегда такой — волшебный. Сколько бы я ни говорил тебе это, ты только края тонких губ изгибал в насмешке, мол, неужто только понял, что мы в волшебном мире живём? Только вот это же всё по-другому. Даже всё волшебство этой планеты не сравнится с тобой. Его будет мало, безбожно мало, потому что ты — апогей, венец творения; снизошедшее до меня божество, да, именно так. Позволяешь к себе прикоснуться, а для меня каждый раз, как первый, как последний, и я наслаждаюсь, жадно пью эти моменты, подобно путнику в пустыне, что месяц воды не видел. — Люблю, — выдыхаю в копну волос цвета ночи. И в самом голосе, я уверен, ты отлично слышишь всё, что не влезает в избитое слово «люблю».

***

Утро наступает медленно, нехотя, лишь крохотным лучиком пробивается сквозь плотные гардины. Я каждый раз просыпаюсь плавно, мягко, ведь с тобой рядом кошмары отступают, прячутся в старый чулан, боятся твоего бесконечного тепла, неведомого никому кроме меня. Открываю глаза и дышу этим мгновением. Любуюсь нежностью любимых черт на твоём лице. Ты спишь, знаю, проснёшься, как всегда, на минуты три-четыре позже, чем я. У нас иначе быть и не может, мы ведь с тобой словно одно целое, словно сердце у нас одно на двоих, и коль проснулся один, встанет и второй. Потому что невозможно видеть мир этот в одиночку. Смотрю, откровенно любуюсь тобой. Таким вот, спящим, домашним, свободным, далёким от вечных проблем и тревог. Я люблю тебя всяким. Но вот таким, когда не плюёшься ядом, не сковываешь себя бронёй, только готовишься день встречать, вот таким тебя люблю ещё больше, хотя всегда казалось, что больше уже невозможно. — Доброе утро, — шепчу чуть слышно, заметив трепет ресниц на таком любимом, родном лице. Мгновение, и вот ты уже смотришь на меня. Так, как никогда не посмотришь днём, ласково, с неприкрытой нежностью во взгляде. — Доброе, — твой чуть хриплый от сна голос кажется мне музыкой, льющейся с самих небес. Я так люблю в тебе всё, каждую чёрточку, каждую деталь, отчаянно нежно и невозможно сильно люблю в тебе абсолютно всё. Раньше казалось, так любить невозможно. Мол, разве может человек стать другому важнее кислорода? А поди ж ты, может, ещё как может. Если я потеряю тебя, я лишусь кислорода, я разучусь дышать. Ты для меня воздух, вода, огонь, ты для меня целый мир. Без тебя мира нет, нет и меня. — Я принесу тебе кофе, — давно изучил в тебе всё, любую мелочь, все привычки изучил и точнее произношения «Алохоморы» помню, как любишь по утрам немного понежиться в тепле одеяла, позволить новому дню брать бразды правления постепенно, тягуче-медленно, как течёт мёд с замершей в воздухе ложки. Помню так ясно и чётко, что, вопреки щепетильной правильности, организованности, идеальному порядку, любишь встречать новый день, получая кофе в постель. Крепкий, с щепоткой жгучего перца, такой же, каким являешься сам. Каждый день идеален и восхитителен, покуда я встречаю его рядом с тобой.

***

Ты привыкал к этому долго, и всё же привык. Хотя из твоих невозможно прекрасных уст никогда не выскользнет «люблю», я и без слов знаю, как для тебя дорог. Ведь как бы иначе ты согласился проводить столько часов в когда-то безмерно раздражающей, ужасно невыносимой для тебя компании тех, кто мне близок? Раз в году ты всегда остаёшься с нами. Раз в году проводишь вечер рядом со своими когда-то учениками, ныне с моими верными друзьями, почти семьёй. Вот и сейчас с недовольным лицом собираешься, прячась за своей извечной мантией, словно нет для тебя прочнее брони. Я знаю точно, ты к ним почти привык. Не кажутся такой уж тяжестью для тебя эти вечера. Ты ещё тогда, в начале нашего совместного пути, любил устраивать дискуссии с Гермионой, играть в шахматы с Роном, неохотно признавая в нём стоящего противника, обсуждать с Невиллом открытия гербологии и химерологии, а с Малфоем зельеварение. Хоть и не признаешься никогда, я знаю, тебе нравится спорить со старшими Грейнжерами о совмещении маггловской медицины с магической, о, да, как же я рад, что ты нашёл себе собеседников в этих людях, которые приняли меня почти что как сына, когда не к кому было обратиться, когда мне был закрыт наш магический мир. — Гарри, приём, ты с нами? — мягкий голос Мионы вырывает из мыслей почти бережно. — Да, конечно. — Тогда оторви взгляд от догорающих поленьев, уверен, наша компания повеселее углей будет, — хмыкнул Рон. Они повзрослели уже давно. Рон, кажется, стал на голову выше с конца учёбы. Заматерел, приобрёл твёрдость взгляда, научился вкладывать сталь в голос. У них дочурка такая милая, трогательная. Словно маленький ангелочек. И как бы ты ни отрицал, Северус, я знаю наверняка, она кажется милой даже тебе. Спрашиваю привычно, не хочешь ли ты вина. Конечно, я знаю твои вкусы на отлично, но также знаю, что в такие вечера ты порой любишь что-то иное, новое. Ребята едва заметно вздрогнули, когда я произнёс вопрос. Стоило бы спросить, что не так, но, как и прежде, я отчего-то лишь игнорирую это. Интуиция шепчет — «не лезь». Мы сидим допоздна, порой вспоминаем войну, ведь лишь в такие дни, раз в году, позволяем себе вновь вернуться туда, к уже мёртвым, скорбеть открыто, вместе, даём разрешение памяти всколыхнуть застарелые раны. Ты как всегда молчишь. Порой лишь пару фраз вставишь, но я рад и тому, хотя все гости отчего-то лишь хмурятся. Мне остаётся только твердить: «Северус в своём духе, никогда не изменится. Да, Север?» Ты улыбаешься едва заметно, я смеюсь, разбивая вдруг застывшую тишину. И Гермиона отчего-то переводит тему, неловко опускает взгляд как будто бы наполненный болью. Тянет внимание на себя и гостей. Может ревнует? Наверное, думает, мы и так с тобой постоянно вместе, так что хоть сейчас я должен отвлечься. А потом винит себя за такие мысли — вполне в её духе, не так ли? Первой уходит Гермиона — Розе давно пора спать. Удивительно, что сегодня они взяли её с собой. Рон пока остаётся, он знает, жена и без него справится. Ну, Рон, на деле, как всегда уходит последним. Я так и не понял, отчего вы перестали играть в шахматы под конец встречи. Спрашивать как-то неправильно кажется, вот я и вновь не раздумываю лишний раз. Захочешь — расскажешь. Все расходятся, и мы наконец остаёмся вдвоём. Наслаждаемся мерно потрескивающим огнём в камине, смакуем терпкое вино — оно отчего-то каждый раз кажется иным, незнакомым. Обсуждаем дела на будущее, новые мысли, идеи, ты как всегда пылаешь своей извечной страстью — зельями, новыми чарами, невероятными когда-то научными открытиями. А я в очередной раз любуюсь тобой, стремясь вновь, будто с нуля, узнать и запомнить каждую черту, каждый твой жест, мельчайшие изменения мимики. Жизнь с тобой — дар небес. Жизнь с тобой — лучшее, что только можно представить. Такая жизнь — единственное, что имеет значение для меня в этом мире.

***

Следующий день семья Грейнджер-Уизли проводит ровно также, как и каждый год после таких встреч. Словно в сговоре с настроением, весна отказывается радовать теплом, заставляя девушку кутаться в шерстяной шарф. — Рон, как думаешь… Станет ли ему когда-нибудь лучше? Сможет ли он?.. Гермиона обрывает вопрос, не решаясь договорить. Её муж стоит рядом, поддерживая твёрдой рукой на плече. Холодный ветер треплет длинные волосы шоколадного цвета. Обжигает щёки, заглушает и без того тихий всхлип и сушит слёзы. Едва заметные, которые, казалось, уже давно должны были закончиться. И всё же нет, идут из раза в раз. Потому что ей больно до ужаса. Не за себя, не за мир и людей вокруг. За Гарри. За её бесконечно прекрасного друга. Больно настолько, что хочется выть. Но приходится покорно молчать. — Не знаю, Миона. Не знаю, — тихий голос тяжело пробивается сквозь дикий вой разбушевавшейся природы. Их диалог повторяется каждый год, не меняясь ни на гран. И каждый год Гермиона проводит пальцами трепетно по холодному мрамору, обводит каждую букву и молится всем богам о помощи лучшему другу. [Пока этот самый друг сидит в удобном кресле в своём особняке и рассказывает любимому зельевару о недавно прочитанной книге.] Она присаживается, игнорируя ветер, и от всей души молится уже шесть лет как погибшему мужчине. Просит, умоляет спасти того, кто потерял себя, отказался от действительности, растворяясь в мечтах. Того, кто отдал всего себя любви и задохнулся, когда её не стало. Гермиона чувствует, как медленно накрапывающий дождь смывает с лица слёзы. И зачитывает вслух, словно пытается убедить не себя, но Гарри, что не выходит из дома на Гриммо уже шестой год:

Северус Тобиас Снейп «Сильнее смерти только память» 09.01.1960 — ХХ.ХХ.ХХХХ