Он не вернётся

«Потом иди. Не прощаясь, иди дальше, вперёд — и вернись» Альфред Гонг. Боэдромион.

Он застывает в темноте дверного проёма. Отрешённый, чёрный. Чужой. Молчит и на Ральфа не смотрит — сжимает эту свою чёртову безделушку на шнурке. Страшную сказку, придуманную злыми обиженными детьми. Быть может, в неё стоило верить? — Что ты решил? — спрашивает Ральф. Через силу — слова застревают в горле песком. Он догадывается об ответе. Он не хочет его слышать. Тишина накрывает с головой, просачивается в уши. Ветер пытается утащить полинялую занавеску в открытую форточку. — Я пришёл проститься, — шепчет Стервятник. — Я ухожу. За окном безнадёжно темнеет: предрассветное небо морщится в тучу, роняя на подоконник первые тяжёлые капли. Ральф молчит. В голове, как в склепе, — мрачно и пусто. Надо быть взрослым и мудрым. Надо что-то сказать. Что там обычно говорят мудрецы… — Ты хорошо подумал? — кажется, такие вопросы должны задавать взрослые в попытках образумить. Кажется, такие, да. Стервятник поднимает глаза. Дымный янтарь с поволокой в траурных разводах. Да, он хорошо подумал. Дети Дома умеют делать выбор не хуже любого взрослого. А может быть, даже лучше. — Рекс, я хотел… — Не надо, — белая, точно вырезанная из мыла ладонь вспугнутой птицей взмывает в воздух. — Прошу вас. Мне непросто далось это решение, но я его принял. Позвольте мне уйти. Снова трогает шестерёнку. Надо было её отобрать. Сразу. Сдёрнуть с его тощей шеи вместе со шнурком и к чёртовой матери вышвырнуть в окно. Чтобы не маялся дурью. Чтобы… Ральф пытается преодолеть паралич. Ему хочется разозлиться, сорваться, схватить за руку, стиснуть, врасти и не отпускать. Ни за что на свете не отпускать. Но вместо этого он зачем-то спрашивает: — Я буду тебя помнить? — Только если сам этого захочешь, — шелестит Стервятник. — Захочу. — Значит, будешь. Ральф кивает. Бездумно, невпопад. Во рту — едкая горечь. — Хорошо, — говорит он. Словно в его дозволении действительно кто-то нуждался. — Иди. Только… возвращайся. Ведь ты всегда ко мне возвращался. Он откидывается на спинку кресла и закрывает лицо руками. Зажмуривается крепче, чтобы случайно не увидеть силуэт, исчезающий в темноте коридора. Шагов не слышно. Дождь расстреливает подоконник свинцовыми каплями. Ветер гудит под крышей, фальшивит на трубе. «Если ты что-то любишь — отпусти. Если оно твоё — оно вернётся». Габриэль Гарсиа Маркес. Он ведь был мудрым человеком? Был ведь? Ральф вцепляется в волосы и беззвучно смеётся. Трясётся от нервного, больного смеха. Кресло, стол, кабинет — всё трясётся вместе с ним. И в ответ ему чудится раскатистый хохот: это Дом смеётся над ним, дрожа серыми стенами и осыпаясь штукатуркой. Старый дурак, не верящий в сказки. Он не был твоим. И он никогда не вернётся. Никогда-никогда-никогда.