Детективное агентство "Анна и её духи". Солнечный цикл. Под солнцем Египта. Каир.

Марибель Анду, в девичестве Семоле, оказалась дородной дамой сорока лет, окруженной таким бесчисленным количеством отпрысков, что даже Штольман, привычный к детям, поглядывал на них с опасением. Она приняла их с некоторым недоумением, но очень радушно. Анне показалось, что женщина настолько устала от быта и бесконечного гула детей, что была рада любой передышке. Штольман сначала думал зайти издалека, но, увидев штук двенадцать девочек и мальчиков, решил, что нужно говорить напрямик. Женщина-мать воспринимает мир через призму материнства, поэтому Марибель не могла не понимать, что значило исчезновение Флор и Шанталь для её родителей. — Поэтому мы просим вас о помощи, — закончил Яков. — Если вы можете пролить свет на события того вечера, то, прошу вас, сделайте это. Марибель молчала и смотрела на двух девочек лет пяти-шести, играющих в куклы у окна. — Много лет с тех пор утекло, — сказала в конце концов она, посмотрев на Анну и Штольмана. — Я не люблю думать о том, что произошло тогда, очень уж мне было…страшно. — Страшно? — уточнил Яков, уловив на лице женщины действительно страх и примесь стыда. Марибель снова замолчала, теребя платочек. — Я ведь так себя и не простила! — сказала она едва слышно. — Я испугалась, думала, что будут винить меня, и не смогла сказать! А потом…поздно уже было. Её лицо скривилось, и она заплакала, стараясь не слишком всхлипывать, чтобы не пугать детей. — Расскажите нам всё, — мягко попросила Аня, сочувственно наливая хозяйке дома воду из графина на столе. Марибель стакан взяла, но только рукой махнула. — Я как подумаю теперь об их бедных родителях, так душа стынет, — сказала она. — Это ведь самое страшное горе, что с тобой может статься, когда дети уходят раньше, чем ты... Ох, как же они меня раздражали тогда! Они неплохие девочки были, но слишком уж заносчивые! Им всё нужно было сделать лучше, чем окружающие. И говорили они всегда с апломбом, будто ставили себя выше других. Мы, соседские ребятишки, любили ходить в гости к Ру, потому что у них был прекрасный повар, который всегда готовил нам удивительные блюда, а вот играть с девочками нам не очень нравилось. В тот вечер все было как обычно! Флор настаивала на том, чтобы играть в прятки, а нам этого делать не хотелось! К тому же мы играли в прятки чаще, чем во что бы то ни было, это ведь была любимая игра сестер. Я и сказала, что мы тут уж все места для укрытия наизусть выучили, играть не интересно. Шанталь тут же стала спорить, что они найдут такое место, что никто их найти не сможет. А на меня…будто шал напал, ей-богу! Очень уж они меня раздражали. Я закричала, что никто не сможет так спрятаться, что они всё врут и всегда только нос задирают. Они так разозлились, тоже принялись спорить, что они никогда не хвастаются и смогут так спрятаться, что выиграют спор. Слезы полились с новой силой, и Марибель стала вытирать их промокшим насквозь платком. Штольман достал свой, имеющийся у каждого уважающего себя мужчины именно для подобных случаев, и протянул женщине. Та благодарно на него посмотрела и продолжила: — Мы тогда разошлись, потому что Кристоф велел нам прекращать вести себя как торговки на базаре, и мне стало стыдно. А потом…девочки пропали. Все вокруг стали бегать, и кричать, и плакать, и я тут же догадалась, что они в самом деле спрятались где-то! Я сама обыскала все вокруг, но их нигде не было! А потом пришли полицейские! И один из них так посмотрел на меня и спросил, не знаю ли я, где могут быть Флор и Шанталь, что у меня язык отнялся. Я подумала, что обвинят меня. Я даже в обморок упала тогда. И лежала потом день, почти не приходя в сознание. Мне до сих пор глаза того полицейского снятся иногда. Когда я собралась с духом хоть что-то сказать, было уже поздно. Я…смалодушничала и испугалась. Меня утешает только то, что Кристоф сказал полицейским, что мы спорили и собирались играть в прятки. И полицейские, как говорили, обыскали каждый камешек на вилле. Что же я тогда могла сделать? Они ведь искали! — Марибель с надеждой смотрела на посетителей, с силой сжимая платок Штольмана, который тоже промок насквозь. Якову и Анне нечего было ей сказать. Прошло уже слишком много времени, чтобы можно было поменять что-то. Ни у кого в комнате не было ответа, спасли бы девочек, если бы Марибель сказала тогда о том, что они поспорили о том, что спрячутся так, что их не найдут. Или и вовсе не стала бы спорить с Флор и Шанталь. Было понятно одно: этот поступок тридцать лет лежит тяжким грузом на плечах этой женщины, и его не вытравишь из своей памяти, от него не спрячешься за респектабельной жизнью многодетной матери состоятельного семейства. У каждого из нас свой скелет в шкафу, но Аня изо всех сил благодарила Бога, что у неё таких грехов нет. Домой Штольманы шли молча. Им было о чём подумать. Зайдя в ворота, они столкнулись с вихрастым парнишкой лет шести, в котором Яков признал нового Лидиного приятеля. — Слава Богу! — воскликнул он, увидев Аню и её мужа. — Пойдёмте скорее! Мы с вашей дочерью искали вход в подземелье вон там. Мы зашли в одну из дверей, и она исчезла! Будто и не было её!