Fate

Memory warms a person from the inside, and at the same time tears them apart.

      Кажется, если бы однажды у Юры спросили, кто был его лучшим другом в Лицедеях, он бы, не задумываясь, ответил – Паша. Музыченко помнит многие моменты их совместно проведенного времени, начиная от поступления в театр и заканчивая выпуском оттуда. Помнит, как прощался с ним, когда тот собирался уезжать на родину в Алма-Ата, помнит, как в одиночестве сидел в полупустой квартире, зажимая щекой скрипку и водя медленно смычком по струнам.       На поступлении Паша был одним из первых, в то время как Юра торчал в хвосте очереди, сидя на диванчике за кулисами и тыкая пальцем по экрану телефона. Волнения у него не было абсолютно никакого, на первый взгляд, он не суетился, как многие другие, не зазубривал стихи, басни какие-либо. Павел же, пока его фамилия не прозвучала, сидел на деревянном стуле отдельно от всех и что-то, то ли писал, то ли рисовал на листочке заточенным карандашом.       – Личадеев, – послышалось из динамиков, – Павел Личадеев, просим на сцену.       Паша, отложив бумагу и карандаш, быстрым и уверенным шагом зашагал к занавесу, скрываясь за ним. Сначала ему задавали какие-то вопросы, пытались разговорить с виду немного замкнутого парня, а после попросили его с выражением зачитать определенные строки стихов и басен определенной интонацией. Комиссии было важно услышать, как абитуриент справляется с поставленной задачей по смене эмоций. И Павел справлялся просто отлично.       Когда выступление Личадеева закончилось, он вернулся закулисы под одобрительные хлопки остальных желающих поступить. Кто-то, после его выступления, засомневался в собственных силах, ведь этот парень, чья челка упорно норовила скрыть половину лица, выпадая из-под шляпы, получил одобрение на свою игру от комиссии практически сразу. А это было достаточно редким явлением, ведь им надо, зачастую, все обсудить.       Прошло около сорока минут, когда Юра, наконец, услышал собственную фамилию и просьбу выйти на сцену. Поднялся с кожаного, потрепанного временем диванчика, да зашагал к сцене. Руки немного потряхивало от волнения, но он старался отогнать это и сосредоточиться на выступлении. Проходило все аналогично: вопросы, разговор, а после эмоциональное чтение какого-нибудь литературного произведения.       Окончив, он наклонил корпус немного в поклоне, и удалился к остальным. После Юры было еще два человека, после которых все абитуриенты, по просьбе комиссии, вышли на сцену. После вступительного слова о том, что все хорошо справлялись и о том, что на сцене важна уверенность, комиссия приступила к озвучиванию списка тех, кто прошел. Юра напрягся весь, боясь, что он провалился, ведь, несмотря на то, как он хорошо справлялся, неуверенность, и легкая дрожь в голосе его выдавала.       Фамилия за фамилией, растущее напряжение. Юре не стоится на месте, поэтому он перекатывается с носок на пятки и обратно, пока мужчина лет пятидесяти зачитывал тех, кто прошел.       – Павел Личадеев, – мужчина выждал паузу, окидывая взглядом всех, – Анна Никитина, Наталья Шалаева, а также Юрий Музыченко. Поздравляю. Добро пожаловать. Остальных прошу не расстраиваться, ведь у вас будет возможность попытать удачу в следующем году.       – Все, кто был назван, просьба остаться, остальные – пройдите к выходу, – произнесла женщина, кивая всем и указывая на выход из зала.       Из почти пятидесяти присутствующих остались лишь двадцать человек, может меньше – Юра не считал. Комиссия похвалила каждого, сказав, что у всех у них есть большие шансы на перспективное будущее в области актерского мастерства, мол, главное это не бросить и выкладываться по полной. Когда мероприятие было окончено, им позволили уйти и теперь ждали только в понедельник на первые занятия.       Поступивших абитуриентов разделили на группы в зависимости от того, на кого они хотели больше пойти учиться. Именно тогда, когда все уже более-менее освоились в Лицедеях, Юра и Паша познакомились. Это произошло случайно. Музыченко, увидев в руках парня кейс, явно с инструментом, подошел к нему.       – Привет, это инструмент у тебя там? – спросил Музыченко, садясь на стул рядом с ним.       – Ага, – Паша кивнул, ставя кейс на пол, – Юра, верно?       Юра кивнул, протягивая руку, чтобы пожать. Личадеев представился повторно, вкладывая свою ладонь в его.       – На чем играешь?       – Аккордеон. Музыкалку окончил, вот хожу, играю, зарабатываю уличными выступлениями.       – Сыграешь мне как-нибудь? – Юра улыбнулся.       С этого момента, пожалуй, они и начали больше времени проводить вместе: на перерывах между сценок они собирались в пустом кабинете, каждый со своим инструментом, да и играли в радость себе. Плач скрипки и мелодия аккордеона, редкие ошибки и прекрасное время для них обоих. Как и Паша, Юра, в свое время, окончил музыкальную школу на скрипача, именно поэтому инструмент был для него родным.       На протяжении нескольких лет Юра и Паша выступали на сцене Лицедеи в качестве клоунов или музыкантов. Им нравилось отдаваться публике целиком и полностью, утопая в собственной мелодии инструментов. Музыченко казалось, будто у него и Пашки была какая-то связь, которую было бы довольно тяжело разорвать просто так.       Между ними время от времени происходили ссоры, доходило и до драк, когда они не могли сойтись на том, какая нота лучше звучит в третьем такте левой руки басового ключа. Обижались, расходились по разным углам помещения, хмуря брови некоторое время, а после возвращались в центр кабинета и, также хмуро и не глядя друг на друга, начинали играть заново, все-таки находя ту самую ноту или тональность. Так и мирились, ничего не говоря друг другу, продолжали играть до тех пор, пока их уже силой не выгоняли с театра.       Когда последний курс подошел к концу, дипломы были выданы и выпускной благополучно прошел, путям парней предстояло разойтись. Паша собирался вернуться на родину в Казахстан, а Юра пока планировал остаться в Питере. Это был дождливый день, когда Музыченко, стоя у большого панорамного окна, смотрел, как взлетает самолет белого цвета в небеса и довольно быстро теряется в облаках, забирая у него Пашу.       Паша…       Юра тогда написал ему сообщение «Хорошего перелета, ты пиши, если что, всегда отвечу», да и убрал телефон в карман, когда в ответ пришло короткое «Спасибо». Некоторое время еще смотрел туда, где скрылся авиалайнер, будто надеясь, что тот решит вернуться. Поняв, что надеяться ему не на что, развернулся и пошел из аэропорта, словно ставя точку в их общении с Личадеевым. По крайней мере, у него было такое ощущение. Гнетущее чувство одиночества, будто их связь была раз и навсегда разорвана.       Общение с Пашей они прекратили почти сразу же, как тот вернулся в Алма-Аты. Несколько дней обменивались сухими сообщениями, типа «Как дела?» да «Что делаешь?», не более. А после просто прекратили писать это. Юра перестал следить за обновлениями у Паши в Инстаграме, появились новые увлечения, подработки, театр, – голова была забита другим. Музыченко сблизился с Анной Никитиной в Лицедеях, сдружились, ему казалось даже, что она ему нравиться начала. Такая добрая, искренняя и открытая девушка – было в ней что-то особенное. Так место Паши в его сердце заняла Аня.       Теплый летний вечер лет семь спустя. Музыченко, как это бывало в последнее время, прогуливался по Невскому, выкуривая очередную сигарету. Его волосы, хоть он и старался уложить их, на приятном прохладном ветерке растрепались, поэтому пришлось спрятать их под кепку. Его руки и грудь украшали незамысловатые рисунки, а на спине красовалась красивое «Лицедеи», как дань уважения ставшему родным театру.       Юра уже докуривал сигарету, когда зашел в близ лежащий сквер у Александринского театра. Молодежи было прилично: заняла почти все скамейки, расположившись на каждой своими компаниями. С каждой доносились разговоры, крики, брань, музыка.       Юра медленно двигался по дорожке, выдыхая едкий дым в воздух, пока все вокруг окрашивалось в золотистые оттенки двигающегося к горизонту Солнца. Озорной ветерок заметно расшалился, а бабульки неспешно шли к выходу из парка. Музыченко, потушив сигарету и выбросив ее в ближайшей урне, уселся на лавочку, что была спрятана под сенью деревьев. Сделав мысленную заметку позже написать Никитиной, спросить, как у нее дела, Музыченко вытащил из кармана телефон, включая его. Открыл ВК и стал листать ленту. Скучно, неинтересно, надоело. Сообщений новых нет, в театре пока выходные и его там не ждут.       А солнце опускалось все ниже, пока небо обретало красно-оранжевые оттенки, облака окрашивались в золотисто-розовый. На смену дня приходила ночь, хоть и белая, как это обычно бывает в Питере в это время года.       Юра уже не вчитывался в то, что мелькало в ленте над какими-то фотографиями, просто листал вниз, когда его привлек голос где-то рядом с ним.

There are no chance encounters. Each one is either a test, a punishment or a gift from fate.

      – Сорри, сижки не найдется?       – Ага, щас, – Юра, не отрывая взгляда от телефона, ответил хрипловатым прокуренным голосом, пряча руку в карман и вынимая оттуда пачку Уинстон. Вытащив сигарету, Музыченко все-таки оторвал взгляд от телефона, поднимая его на парня, вернее сказать уже молодого мужчину, стоящего рядом.       Незнакомец был одет в темную толстовку, отчего Юра мысленно удивился, не жарко ли в такую теплынь ходить в такой теплой вещи. На ногах были светлые джинсы. Если бы не голос и отчетливые мужские черты лица, можно было бы подумать, что перед ним сейчас стоит девушка, ведь длинные пряди темных волосы аккуратно ложились на его плечи. Музыченко на мгновение даже застыл, встречаясь со взглядом серых глаз.       – Все в порядке? – спросил незнакомец, а шаловливый ветер растрепал его волосы, заставляя их прикрыть лицо. Конечно же, мужчина поспешил убрать их рукой назад, но Юру как молнией ударило, – эй?       – Да-да, все хорошо, – пришел в себя Музыченко, чувствуя внутри прилив какого-то тепла и одновременно тревоги.       Мужчина принял сигарету и зажал ее губами, поджигая, упорно прикрывая огонек от ветра. Когда сигарета, наконец, поддалась, тот сделал затяжку, через несколько секунд выдыхая дым и прикрывая глаза, сводя брови к переносице. Юра наблюдал его лишь в профиль, но именно то, как незнакомец свел брови, поселило в нем надежду на то, что то тепло, что он почувствовал минутой ранее – было не зря.       – Ты как всегда делаешь это красиво, – не громко произнес Юра на автомате, засмотревшись на красивый профиль мужчины.       Слова Музыченко привлекли незнакомца, и тот повернулся к нему, изогнув бровь, а руку с сигаретой опустив вниз, пальцем стряхивая пепел с кончика.       – Что?       Юра растерялся. Теперь он видел лишь черты лица Паши, который тогда, семь лет назад, улетел в Алма-Аты и более практически не связывался с ним. Эти непослушные темные локоны, которые за столь длительный срок отросли, большие, выразительные глаза голубовато-серого оттенка и эта его дурацкая сережка в левом ухе, которую Юра часто называл «пидорской».       – Не думал, что вновь тебя встречу, Пашка, – произнес Юра, улыбнувшись, замечая промелькнувшее удивление на лице оппонента, – как улетел в свои ебеня, так ни слуху, ни духу. Даже не писал, паскуда ты такой.       – Ты… – по лицу было видно, что тот задумался, бегло осматривая Юру, черты его лица.       – Вот так вот, забыл своего друга-собутыльника с театра, – наигранно разочарованным голосом произнес Музыченко, – все наши посиделки с аккордеоном и скрипкой в обнимку.… Забыл уже?       – Да ладно, Юра, ты, что ли? – Паша расплылся в неловкой улыбке, заставляя сердце скрипача предательски дрогнуть, – я думал, что мне показалось.       Паша докурил сигарету и, потушив, выкинул бычок, садясь к Юре.       – Чего сидишь в одиночестве? – спросил Личадеев, переводя взгляд на бывшего друга.       – Да Анька погулять выйти не смогла, вот один пошел пройтись. Ты давно вернулся?       Паша отвел взгляд на сквер, что уже был укутан тенью, ведь солнце уже опустилось за горизонт. Ветер продолжал блуждать, поднимая в воздух одинокие листочки, заставляя танцевать их в причудливом танце.       – Около месяца назад, – выждав не долгую паузу, ответил Паша, не смотря на Музыченко, – думал, заглянуть к вам в Лицедеи, да что-то все не доехать.… Да и забыли меня там уже, наверное.       – Ты что, забыть такой талант? – возразил Юра, мысленно упрекая себя, что именно это он и сделал, переключив все внимание на Никитину. А он ведь уже собирался ехать к ней с букетом роз и предлагать встречаться, а тут такая встреча. И сердце предательски из груди вырывается, и мысли путаются. Удивительно еще, как он говорит, не запинаясь.       – Ну, а вдруг. За семь лет наверняка были кто лучше меня.       – А ты похорошел, – подметил скрипач, хлопнув Пашу по плечу, – патлы такие себе отрастил, да и на голову, будто, выше стал.       – Да ты сам, блин, не тот скромняга Юрка Музыченко с курса по актерскому мастерству, – Личадеев усмехнулся, – а вон, бородатый дядька с забитыми руками – Юрий Юрьевич, кажется, Музыченко.       Они оба усмехнулись с этих слов, после чего Паша поднялся, отряхивая светлые джинсы.       – Я пойду, наверное, – произнес он, будто нехотя. – Пиши, если что, отвечу.       – Прямо мои слова повторяешь, – напомнил Юра без какой-либо злобы или обиды, – помнишь, когда ты улетал, я тебе также написал?       Паша кивнул, посмотрев на него.       – Я-       Юра жестом показал, чтобы тот ничего не говорил. Поднялся с лавочки и подошел к Паше, ровняясь с ним. Личадеев действительно теперь был выше него, минимум на пол головы, отчего Музыченко приходилось смотреть на него снизу вверх.       – Ничего не говори, – произнес Юра, собираясь с мыслями, – я не злюсь и не обижаюсь. Я прекрасно понимаю, что у тебя дома были свои заботы, как и у меня здесь. Наверняка, поначалу у тебя не было времени, а потом ты и просто мог забыть обо мне за всей этой рутиной. Понимаешь, Паш, когда мы общались, мне казалось, будто между нами есть связь, как бы тупо и сопливо это сейчас не звучало. И в тот момент, когда ты написал свое «Спасибо», мне показалось, будто этой связи пришел конец, как и нашему общению. Я писал тебе каждый день, потому что боялся потерять тебя. Но потом понял, что я был слишком навязчивым, и прекратил.       Паша стоял неподвижно, смотря на Юру, у которого глаза бегали, и язык заплетался.       – И за это время, что мы не виделись, мне показалось, будто я окончательно отпустил это чувство, но сейчас я понимаю, что это не так. Я понимаю, что то, что испытывал к Ане – лишь повод забыть то, что чувствовал к тебе. Я был молод и глуп, чтобы понять это, но, Паш, я… Я… Блять, я люблю тебя, дебил.       Паша положил руку ему на плечо и заглянул в карие глаза. Он мягко улыбнулся, пока его волосы плавно развивались на ветру.       – Паш, я…– поток мыслей Юры прекратился и он сбился, в голове, будто судорожно ища нужные слова, чтобы донести то, что он хотел сказать. – …Я не знаю, есть у меня шанс сейчас, спустя столько времени, или нет, и я не знаю, что можешь испытывать ты, но…. Есть у меня шанс быть с тобой?       – Нет, прости.       – Я понимаю, но можно я хотя бы узнаю, почему ты отказал?       Паша кивнул и убрал руку с его плеча, делая небольшой шаг назад. Он не разрывал зрительного контакта с Юрой и видел, как тот беспокоится, как бегают его глаза, как он то и дело кусает свои губы.       – Все дело в том, что несколько лет назад я познакомился с одним человеком, вернее, с девушкой. Мы быстро нашли общий язык, сошлись в интересах, – Личадеев говорил спокойно, с легкой улыбкой, а в какой-то момент поднял правую руку, на безымянном пальце которой красовалось золотое кольцо, – не так давно мы поженились. Именно поэтому я сказал тебе «нет», Юр.       Юра улыбнулся как-то расстроено, внешне стараясь не показывать, что сердце его сейчас раскололось на мелкие кусочки. Он был искренне рад за Пашу, что тот смог найти свое счастье, поженились и теперь живет с любимым человеком. Музыченко перевел дыхание, успокоил разбушевавшееся сердце и, наконец, заговорил:       – Мы хоть можем остаться друзьями? – неуверенно спросил Юра, понимая, что если они сейчас разойдутся, как в море корабли, прошлое повторится вновь. А этого бы не хотелось Музыченко от слова совсем. Особенно сейчас, когда он вновь встретил Пашу, такого возмужавшего, красивого, недоступного.       – Конечно, – Личадеев улыбнулся, – пиши там, если вдруг захочешь снова посидеть, поиграть, как в старые добрые, соберемся, посидим. Гуд?       Паша протянул кулак ему, не переставая искренне улыбаться. Музыченко улыбнулся и кивнул, ударяя кулаком по его.       – Гуд.       – Тогда я пошел, – Пашка махнул ему и, развернувшись, пошел прочь из сквера, убрав руки в карманы, пока ветер продолжал путать его длинные волосы, развивая их немного.       Юра смотрел ему вслед, даже не веря в то, что он вновь встретил его, что это ему не приснилось, что он не обознался. Паша уходил, а Музыченко хотелось, чтобы время немного замедлилось, а то и вовсе бы остановилось, чтобы растянуть этот момент.       На душе было больно и хорошо. Они никогда не смогут быть вместе, но они хотя бы смогут иногда собираться, что уже радовало Юру. Он понимал, что он вновь сможет ощутить эту прекрасную атмосферу двух артистов-музыкантов с их душевными инструментами. Да и более того, смогут опрокинуть стопку-другую, чтобы создание мелодии шло куда спокойнее и проще. Что может быть лучше этого сейчас, когда ему разбили сердце отказом, но дали шанс хотя бы быть хорошим другом.       Когда Паша пропал из виду, Юра тоже направился из сквера, уходя в противоположную сторону, вновь выходя на Невский проспект и двигаясь по нему в сторону дома. Солнце окончательно спряталось, а все вокруг приобрело холодный синеватый оттенок белых ночей. Людей становилось все меньше, а машины, шурша колесами по асфальту, спешили домой после тяжелого рабочего дня.

When it is over, the pain of separation is proportional to the beauty of the love experienced. This pain is difficult to endure because one is immediately haunted by memories.

The end