.
13 января 2022 г., 15:35
— Нет, нет, нет, — твердил я, как заклинание, падая на колени. — Ты только не вздумай, не вздумай, слышишь?..
Айш не отвечал. Сложно ответить, булькая кровью, с разорванными губами и лицом, на котором целого места не осталось — как только по глазам не попали. Впрочем, как я почти отстраненно заметил, целого места в принципе было мало: руки, плечи, бока и часть груди со спиной — все сплошное кровавое месиво с обрывками брони и темнеющими клочками уцелевшей кожи. Когти у вампиров не такие уж длинные, но очень-очень острые, и когда они нападают толпой — сложно увернуться от ударов.
Я ждал, что Айш будет ранен. Но не ждал, что гнездо вампиров окажется настолько большим.
По ногам не рвали — совсем низкорослых детенышей здесь не было. Взрослые целили в шею, в живот. Он прикрывался, как мог, и только чудом можно объяснить, что ему не выпустили кишки. Зато теперь он истекал кровью. Великолепно!
У меня почти не было времени: живучесть дроу — она тоже имеет свои пределы, а под Айшем натекла приличная лужа. Дать кроветворного?.. Не успеваю, я и так еле сумел влить в него сыворотку от вампирьего яда. Не знаю, кусали ли его, но рисковать нельзя — отрава в остатках крови добьет гарантировано.
Волшебное «нет, нет, нет» так и крутилось в голове. Я верил: волшебное. И никак иначе. Потому что если Айш умрет тут, на замызганном каменном полу, я себе это не прощу.
Если бы он так не лез вперед... Если бы вампиров было меньше... Если бы не это — мне не пришлось бы работать на чистой силе, разгоняя противоядие по уже начинавшему подергиваться в судороге телу дроу, закрывая самые сильные повреждения, сращивая разорванные мышцы, наплевав на чистоту работы. Останутся шрамы. Потом сведу. Если оно будет, это потом.
Нет, нет и нет! Нельзя так думать.
Я вливал и вливал магию, превращая кусок изрубленной туши обратно в жилистое, сильное тело, заставлял его сердце биться, а легкие — дышать. И заставил-таки. Заставил жить без моей помощи, улыбнулся — и рухнул в ту же лужу крови.
Очнулся рывком, резко сел, распахивая глаза. Это надо же, потерять сознание в вампирском гнезде! Я еще живой?.. Кровью воняет так, что не разобрать, своя это или чужая, но под задом что-то подозрительно мягкое, точно не камни пола.
Оглядевшись, я облегченно выдохнул: все в порядке. Это просто Айш, очнувшись, перетащил меня на старую кровать, а сам развел огонь и теперь грелся, протягивая к нему ладони и кутаясь в содранные не иначе как с балдахина тряпки. Не удивлен: его должно знатно знобить, после такого-то.
— Кроветворное выпил? — хрипло поинтересовался я, кутаясь в одеяло и тоже перебираясь к камину.
Вампиры, как обычно, заняли чье-то брошенное поместье, натаскав хлама со всех окрестностей, и теперь комнаты выглядели как склад мусора: старая, не лишенная изящества мебель соседствовала с полной рухлядью или вовсе грудами полусгнивших вещей, сваленных по углам. В общем, что подкинуть в огонь было, я отправил в камин пару обломков досок, прежде чем сесть рядом с Айшем.
— Угу, — кивнул тот в ответ на мой вопрос.
Мог и не отвечать: лежащие возле кровати сумки я уже заметил, как и пустые склянки рядом. И теперь сидел, мрачно рассматривая руки дроу, густо испещренные белыми росчерками шрамов, и такое же лицо, серовато-сизое от кровопотери.
— Айш.
Острое ухо вопросительно навострилось в мою сторону.
— Ты понимаешь, что так больше нельзя?
— Как? — невинно поинтересовался он.
— Так. Сюда нужно было идти отрядом, хотя бы впятером. Отрядом, понимаешь! Сколько можно? Ты как решил, что действительно бессмертен! А если я однажды не осилю? Я не всемогущий, Айш! Не вытащу тебя — и что?
— Ничего? — весело оскалился он.
Это я понимаю, что весело. Кого другого выставленные напоказ белоснежные зубы с совершенно не по-эльфийски острыми клыками заставили бы отшатнуться. А я только вздохнул, пытаясь разглядеть в глазах Айша хоть каплю раскаянья.
Не было его там, в красновато-карих глазах, в полутьме светящихся не хуже, чем вампирьи лупалки. Ни даже полкапли. Оставалось только буркнуть:
— Именно что ничего, — и отвернуться.
Было горько, в основном потому что я не понимал происходящего. Ведь начиналось-то все хорошо! И давно, главное. Когда пытался вспомнить, сколько бродили вдвоем — осознавал только, что Айш подобрал меня еще совсем мелким, даже не юношей — подростком. Глупым мальчишкой, который вообразил, что он, де, самый настоящий странствующий маг, истребляющий всякую пакость.
Это была всего лишь третья деревня, в которую я пришел. В первых двух и возиться почти не пришлось — ползуны да водяница, справился бы и совсем идиот. Кем-кем, а идиотом я никогда не был, уроки отца и наставления матери слушал всегда внимательно, мотая на отсутствующий ус. Нору ползунов залил нужной дрянью, водяницу из ее подводного логова выгнал прямо в сети, в общем — возомнил себя великим и всемогущим, на упыря поперев в гордом одиночестве.
Там бы и закончился, потому что тварь оказалась хитрой. Устроила ловушку, в которую я благополучно и провалился. Подойти ко мне она не могла — умный же, наварил целую бутыль отпугивающего зелья. И разбил, падая, угу. Выветрись оно — и косточек бы моих не нашли. Айш явился очень вовремя, и кроме спасения жизни я был ему обязан еще одним, не менее важным: пониманием того, кто я есть.
Уходя из отцовского дома, думал: некромант, как папа, как младший братик. Темноты во мне — ух! Мама порой ворчала, что ясным днем глаза застилаю, а она у меня не абы кто — ведьма, зрячая. Такая преуменьшать не будет.
Да только не давались мне поднятия, у братика скелеты плясали, как упившиеся вдрызг гости на свадьбе, а мои так, вяло шевелились, не спеша подниматься с земли. Я и обозлился. И ушел однажды тихо, никому толком ничего не сказав, только записку оставив. Глупый был. Гордый. Доказать всем хотел, что тоже что-то могу.
Айш долго ржал тогда. Запрокинув голову, взахлеб, до слез: некромант! Подумать только! Некромант, которого упырь чуть не загрыз. А отсмеявшись — сунул мне под нос свою поцарапанную руку, которую я залечил машинально, благодаря за спасение. И оскалился весело: это когда ж некроманты лечить умели?
Тут-то меня по голове пониманием и огрело, да так, что аж закопаться со стыда захотелось.
Я ж привык: лекари — это обязательно светлые. Солнышки лучистые, подходить боязно, того гляди обожгут. Но потому к ним и тянутся те, кому тьма нутро не заполнила, что тепло это чуют, силы исцелять других. А ко мне только всякая пакость вечно липла, как причарованная. И братик, ох я с ним намучался — то ногу натрет, то руку сломает — морока одна, только успевай от родителей прятаться, чтобы не наругали. А нет бы задуматься: как? Как лечил его втихую, мамины наставления вспоминая, если братик мой — темнее некуда, ни один лекарь не подойдет?
Только темный лекарь на такое и способен. Тот, кому исцелять таких же, тьмой целованных, детей ее любимых.
Так дальше и пошли, уже вдвоем: безродный дроу-наемник и темный лекарь-недоучка. Истреблять пакость, как мне и мечталось, делить один кусок хлеба, когда совсем худо было, и одну бутыль дорогого вина, когда деньжат хватало и Айш учил меня ценить подобное.
Мальчишка вырос. Заматерел, подучился и превратился в меня — вполне привычного к такой жизни Алима, действительно потерявшего счет годам. Лекари долго живут, познавшие свой дар — и того дольше, и потому мне казалось, что все неизменно, сколько бы раз летний жар не сменил зимние вьюги. Но однажды дорога завела нас в родную деревню, и я стоял, ошеломленный, глядя на седую голову матери и морщины отца, на выросшего братца, который из сопли мелкой превратился во взрослого мужчину, собиравшегося занять пост городского некроманта, как его учителю надоест присутствовать в этом скучном мире живых.
Может, тогда все началось?
Когда мать потихоньку отозвала меня в сторонку и долго сумбурно уговаривала не делать глупостей, бросить эту всю дурь. Я сначала думал — мою жизнь. Оказалось — Айша.
Он пугал мою родню, хоть те и старались не показывать вида, лишь отец едва заметно хмурил брови, а мать ставила тарелку на стол чуть резче, чем я помнил. И братик, даже мой братик — и тот вздрагивал, когда Айш смеялся таким привычным мне шипящим смехом, скаля клыки.
Дурак я был, что не ушел сразу. Засиделся той ночью, заговорился с братиком, а когда вернулся с рассветом в выделенную нам комнату — лавка, на которой спал Айш, уже была пуста. Он объявился потом, конечно, как ни в чем не бывало, поел с нами и снова исчез до утра.
Утром мы ушли. И больше туда не возвращались. Но что-то изменилось.
Айш и раньше любил ходить по лезвию клинка, но я воспринимал это как должное: мало кто может сравниться с дроу в искусстве боя, мало кто владеет оружием и собой так же, как эти до кончиков волос темные, смертельно опасные создания. Его потому и нанимали так охотно: знали, что уж этот справится почти с чем угодно, и гнездо вампиров зачистит, и оборотня в лесу выследит, и сквозь ловушки вокруг логова каких культистов проскользнет беловолосой тенью, вырезав их всех до последнего.
Но раньше он соизмерял силы, не пытаясь в одиночку переть на дракона.
Я лечил его раны, и раньше Айш позволял себе чуть больше, чем другие. Живучесть дроу, порой сражавшегося, когда иной уже упал бы замертво, вместе с моим мастерством раз за разом выручали его, но последнее время он как с цепи сорвался. И ладно бы просто ошибался. Уверен: он подозревал, что здесь не жалкий десяток вампиров. Подозревал, что нам что-то недоговаривают, и все равно взялся за заказ, чтобы...
Что?
Денег нам давно уже хватало.
Славы ни он, ни я не желал.
Так что же толкало его все ближе к смерти раз за разом?
Что?
***
Очередной городок, встретившийся на пути, принял нас с Айшем приветливо. Нашлась и таверна, где мы вполне спокойно остановились — звонкая монета оказалась для хозяина весомей, чем возможные проблемы от постояльца-дроу. А может, здесь просто привыкли к любым разумным? Городок-то был торговый, и я с удовольствием прогулялся по ярмарке, бурлившей на центральной площади. Там флакон зелья продал, тут трав прикупил, присмотрел новый кинжал Айшу взамен сломавшегося о череп здоровенного проклятого медведя, который держал в страхе целую долину. Прогулялся хорошо, плодотворно, и как раз шел обратно в таверну, когда на одной из меньших площадей влетел в потихоньку собирающуюся толпу, перегородившую дорогу. Обхода поблизости не было и, плюнув на неудобства, я принялся протискиваться через задние ряды, где люди стояли не так плотно, невольно прислушиваясь к разговорам. Кто-то говорил, что нужно звать лекаря, кто-то возмущался бездействию стражи. Вроде бы напали на местного владетеля, а спасла его не собственная охрана и даже не городская стража, а какой-то проходимец. Я привычно пропускал все это мимо ушей, потому что не мне откликаться на просьбы о помощи. И так бы и ушел, не оглядываясь, если бы не долетело «А толку с лекаря — все равно дроу не поможет». Замерев на пару вздохов, я снова принялся проталкиваться сквозь толпу, куда более целеустремленно чем раньше. Работая локтями, отдавливая чьи-то ноги, я только шипел зло на возмущенные вскрики и надеялся: нет, этого не может быть. В городе наверняка найдется еще парочка темных эльфов. Не мог Айш влипнуть на пустом месте. Мог. Влип. Это я осознал, протолкавшись в передние ряды и увидев знакомую косу дроу, которого кто-то добросердечный оттащил к стене дома, уложив там, а не рядом с несколькими изрубленными мечами телами. Убил бы урода! Заживо освежевал! С таким нельзя двигать! Потому что не знаю, чем уж целили во владетеля, наверное, чем-то магическим, но Айш словил этого сполна: даже отсюда я видел глубокую рану у него на груди, слава всем богам, проходящую не по сердцу. Иначе — труп. Без шансов. А так он еще пытался дышать, ловил распахнутым ртом воздух, то ли не понимая, что это бесполезно, то ли уже не осознавая происходящее. — Куда прешь?! — Пошел вон! — рявкнул я в ответ на попытавшего задержать меня вояку. — Я лекарь! Темный! Заткнулся. Уступил дорогу. Ну и хорошо, не пришлось прикладывать ничем особо противным — силы мне понадобятся. Все. До конца. Это я понял, падая на колени — так знакомо! — рядом с Айшем, увидев, насколько глубока рана. Там вообще от легких хоть что-то осталось?.. Работать на голой силе было привычно, к моему давнему ужасу, но сейчас она утекала, как вода из разбитого кувшина, и только мое упрямство не давало сдаться, заставляло раз за разом толкать затихающее сердце, собирать воедино разорванные сосуды и сломанные кости, выращивая легкие — это было проще, чем пытаться восстановить то месиво, что сейчас кровавыми ошметками ползло наружу, освобождая место здоровым тканям. Я выложился так, что залез в свою собственную жизнь. Помню, как текла по лицу кровь, хлынувшая из носа, помню, как перестал слышать голоса вокруг — шум толпы как-то отдалился, затих неожиданно. Еще помню, как шевелились губы Айша, который смотрел прямо на меня. А потом — знакомая обморочная темнота. Вынырнул я из нее в весьма богато обставленной комнате. Явно не в таверне, но волновало меня не это. В конце концов, раз обо мне позаботились, обмыли и уложили — никакого запаха крови я не ощущал, а ведь должен был и перемазаться, и сам уляпаться — значит, все хорошо, можно не дергаться. И Айша я подлечил хорошо, если и не доделал что-то с верхними слоями мышц и кожи — это не страшно, исправляется на раз-два. Волновали меня те слова, которые я прочел по его губам. Волновали? Ха! Да они каленым железом жгли, без ножа резали, заставляя повторять их раз за разом: «Опять. Да когда ж ты мне сдохнуть дашь?» Я так и не понял, в чем провинился. За что он — так. Почему умереть хочет? Спросил прямо, когда мы оба отлежались у оказавшегося весьма щедрым и благодарным владетеля, одарившего нас не только возможностью отдохнуть, но и парой отличных коней. Вот на них мы и отправились дальше и, едва городские стены скрылись из виду, а на дороге стало поменьше народу, я пристал к Айшу. Сначала он отмалчивался. Надеялся, что мне надоест или что решу, будто эти слова мне примерещились? Так я упрям не меньше него, и ответа добьюсь не так, так эдак. Признаюсь честно, в тот день я охрип. Говорил и говорил, выспрашивал, пытаясь угадать, что же в нашей жизни не так. Айш ехал, как будто рядом никого не было, смотрел то вперед, то на конскую гриву. И только под вечер, когда я начал перечислять возможные причины, которые могли заставить его бросаться под предназначавшееся чужому заклятье, он тихо сказал: — Единственная моя ошибка — что пригрел тебя в своей косе, паучонок. Замолчал я — как отрезало. И рта не раскрывал еще несколько недель. Страшных недель, больше похожих на затянувшийся кошмар. Иногда мне казалось, что я просто уснул там, в таверне, и ничего не было — ни толпы, ни раны Айша. Ни этого горького «паучонок». Он раньше часто называл меня так, особенно пока я был мелкий. Потом все реже, потом и вовсе перестал, вместо этого скалясь в улыбке. Думалось — перерос. В смысле, я перерос ласковое детское прозвище, сколь уж ласковым оно может быть у дроу. Оказалось, нет. Оказалось — Айшу, единственно незыблемому, единственной моей семье, я стал не нужен. Настолько, что проще умереть, чем оставаться рядом. Я не спрашивал, куда мы едем. Дни тянулись один за другим, странно похожие друг на друга. Мы не останавливались нигде более чем на ночь, мы не искали работы — Айш ехал к какой-то одному ему известной цели, а я тащился следом. Зачем? Сам не знаю. По привычке, что ли. Потому что иного не умел. Это Айш тоже решил за меня. Оказалось, ехали мы в столицу. Оказалось, нашей целью была школа магии. Пусть не единственная, но самая известная и самая многопрофильная. Остановившись у ее ворот, Айш кивнул на них. — Тебе туда. Темных лекарей мало — примут. — Почему? — глухо спросил я, не глядя на дроу. — Айш, просто — почему? Думал, ответа не услышу. Но что услышал — не помогло. — Я устал никому не принадлежать, паучонок. Я так и не шевельнулся, когда он тронул поводья, разворачивая коня. Не мог поднять голову и поглядеть ему вслед. Мог погладить своего коня по шее и аккуратно тронуть каблуками — вперед. Может быть, здесь я действительно смогу остаться. Все равно меня больше не ждут. Нигде.***
Расчет Айша... А, проклятье, опять о нем вспоминаю. Так вот, в школе магии меня приняли. Темных лекарей ведь действительно мало, не знаю уж, почему такой выверт мироздания случился. Обычных лекарей — хоть по три штуки на селение, а нас и у темных народов мало рождается. Наставником меня, конечно, никто бы с улицы не взял, но вот помощником лекаря — за милую душу, я рот толком открыть не успел, как получил комнату, неплохое довольствие и статус приличного человека. И обязанности, куда без них: помогать лекарям-наставникам, работать в местной лекарне, если вдруг кто из темных учеников в переплет попадет, и присматривать на занятиях мастера боя, отличавшегося изрядной жестокостью обучения. Обычный лекарь там тоже дежурил, но среди учеников было много темных. И не удивительно. Мастером боя оказался... дроу. Можно ли было ожидать иного с моей удачливостью? Но все сложилось не так уж и плохо: пожилой даже по меркам своего народа, изукрашенный шрамами настолько, что черной кожи на виду практически не оставалось, он только кивнул мне, когда я ничего не сказал по поводу его манеры обучения. Нет, ну а правда, как еще этих увальней учить, которые всего головы отрастили — за лезвие меча не хвататься, о рукояти помня? Пару ран залечу — может, запомнят, когда шевелиться надо, от удара уходя, а не глазами бездумно хлопать. В бою никто их ждать не будет, голову с плеч — и вся недолга. После того, как я это все в раздражении высказал паре особенно тугодумов, у меня с мастером даже какое-то подобие дружбы завязалось. Я от него не шарахался и спокойно сидел рядом, он порой рассказывал мне что-нибудь из своей бурной жизни или давал советы, как лучше вести себя с другими наставниками. Так и жил — изо дня в день, стараясь меньше думать и не вспоминать. Просыпаться каждое утро в своей постели быстро стало привычно, я даже вещами кое-какими оброс. Коня, поразмыслив, продал: что ему стоять на конюшнях без дела? А если потребуется куда уехать — уж найду нового. Не вспоминать оказалось сложнее. И не только потому, что один дроу постоянно оказывался поблизости, но и потому, что в столице они в принципе встречались. Было небольшое посольство, заезжали по делам темноэльфийские аристократы, аристократки, в смысле. Айш... Короче, я поневоле много знал об устройстве их общества, вот. И старался держаться от подобных дам подальше. Как можно дальше, не желая себе неприятностей. До тех пор пока однажды, выходя из лавки алхимика, у которого по дешевке покупал травы для школы, не увидел Айша. Он стоял у входа в соседнюю лавку, знакомый и одновременно до жути чужой в черных доспехах, с гладко заплетенной косой, из которой не выбивался ни один волосок. Сколько его помню — всегда заплетал делано небрежно, не заботясь о внешности, только чтоб волосы в бою не мешались. А теперь — настоящий дроу, и взгляд — пустой и отсутствующий. Что меня дернуло подойти — сам не знаю. Но дернуло, не устоял на месте. Перехватил поудобней сверток с травами, шагнул ближе. — Айш? Как у тебя дела? Он молчал. Смотрел сквозь меня, будто не видел или не счел важным, шевельнулся, только когда дверь лавки открыл его сородич, выпуская наружу свою хозяйку. Вот та мои слова услышала, смерила меня долгим взглядом темных, с красноватым отблеском глаз. — Что тебе нужно от моей игрушки, человек? — спросила она, низким, полным странных ноток голосом. — Ничего, госпожа. Простите, — я быстро поклонился и ушел. Дойдя до угла, выглянул — Айш уходил, практически неотличимый от других стражей высокородной. Уходил, деревянно держа спину, двигаясь совершенно не так, как я привык, мягко и плавно. Он походил на поднятый некромантом труп — неживая вымеренность движений. Это был не мой Айш. Закусив губу, я отвернулся и пошел в школу. Надо ли говорить, что тем же вечером мастер боя увидел меня у себя на пороге?.. Уходя от него, я кипел. Кипел так, как никогда в жизни. Мне хотелось схватить кого-нибудь за волосы — и размозжить ему голову об стену. Собрать обратно — и размозжить еще раз, и так до тех пор, пока в одной белобрысой голове не появится хоть какая-нибудь мысль. Ну, для разнообразия. Хоть одна. Единственная! О большем я бы даже не просил. Потому что мне потребовалось задать всего пару вопросов. Одним из которых был: что значит у дроу «пригрел в своей косе». «Впустил в свое сердце», вот что. Пару советов я тоже получил, пусть и не прошенных, но решивших большую часть моих проблем, кроме той самой, белобрысой. По крайней мере, теперь я куда лучше понимал ситуацию, и у меня был план. План меня и привел одним чудесным вечером, переходящим в ночь, в не слишком хоженый переулок. Нет, ничего такого — переулок был в центре города, вполне удобный, просто... темноватый и глуховатый. Обычно им старались не сворачивать, но то люди. Не дроу. Которые прекрасно видели в темноте — и видели меня, стоящего, расслаблено опустив руки, у них на дороге. — Госпожа, — я поклонился. Всегда стоит помнить о вежливости. Особенно с эльфами. Особенно с дроу, женщинами-дроу. Особенно когда хочешь забрать что-то им принадлежащее. Ритуальную фразу я заучил намертво — со всеми нужными оборотами, извинениями и угрозами, соответствующими моему и ее положению. Неделю убил на то, чтобы выяснить, кто она, из какого клана и какое место в нем занимает. Еще три дня — на подбор формулировок, и после у меня немилосердно ныла голова. От тяжелых затрещин мастера боя, конечно, милостиво делавшего скидку на то, что я не боец, а лекарь. Каждая затрещина значила одно: скажешь это — и ты убит. Так же на мои слова лишь рассмеялись, лениво поведя рукой. — Ты забавный, человек. Сможешь победить — что ж, он — твой, — и добавили, уже на языке дроу, который я худо-бедно знал по верхам: — Убей. Медленно. Ну... Я ведь ждал именно этого, да?.. И все равно было больно. Когда лезвие вспороло рукав, полоснув по плечу — не больно. И когда полоснуло второй раз, по спине — ничего я не почувствовал, кроме тепла потекшей крови. Даже высверка не было — оружие у дроу всегда матовое, чтобы не выдавало в темноте. А вот видеть отсутствующее лицо Айша было больно. Третий раз пришлось по пальцам, вскользь — я вскинул руку, будто пытаясь отвести удар. На самом деле — зная его, зная, как Айш сдвинется, ловя его запястье. Не удержал бы, конечно, куда там, будь я обычным человеком. Но я-то был темным лекарем. Мне и нужно самой малости: прикоснуться к чужой коже. Ударил я сразу и от души, заставляя Айша упасть на колени. Ничего, потерпит, ему еще много предстоит потерпеть. Но главное — я рухнул рядом, обхватывая его, прижимая ладонь к спине — и чувствуя, через все доспехи чувствуя испоганившую ее печать. Будто по голой коже пальцами вел, каждую черточку, каждый бугорок отследить мог. Извини, упрямый мой, но вот сейчас — будет действительно больно. Кажется, Айш кричал. Бился в моих руках и кричал, пока я медленно, черту за чертой, убирал шрамы с его тела, вытеснял чужую магию, опутавшую его невидимыми нитями, проросшую в сердце и в мозг, подчинившую себе. В его теле не было места никакой другой магии, кроме моей. Его кожа должна быть чиста. Я так решил. И так будет. Айш осел на брусчатку, а я, пошатываясь, поднялся на ноги. Боли от ран я по-прежнему не чувствовал, но слабость накатывала жуткая. Почти все силы ушли, будто в очередной раз оттаскивал Айша от грани, выдирая жадно шарящее по его нутру заклятье, ищущее, за что зацепиться. Оно бы убило его, будь я менее искусен — это читалось в прищуренных глазах аристократки. Но — ритуальная фраза. Но — спрыгнул с крыши, мягко приземлившись за моей спиной, мастер боя. Но — уже слышались там, на улице, голоса стражи, спешащей на крик. — Он твой, человек, — нехотя подтвердила мое право аристократка и ушла, уводя за собой своих стражей. Ну и пусть с ней. Привалившись к стене, я улыбнулся: ничего, даже если надумает мстить — справлюсь. А сейчас бы до школы добраться, а там... видно будет.***
Все эльфы красивы, какими бы они ни были. Айш, лежавший на моей кровати, тоже отличался красотой — хищной красотой воина, гибкостью поджарого тела с четко прорисованными мышцами. Я видел его обнаженным не раз, но всегда восхищался чисто умозрительно, никак не прикладывая это к любым другим мыслям и стремлениям. Сейчас я сидел и задумчиво водил пальцами по теплому боку, придирчиво оценивая свою работу. Гладкая черная кожа, ни единой отметины. Только на спине, чуть пониже шеи — свернувшаяся кольцом змея, почти неразличимая, если не знать, куда смотреть. Черное на черном поди различи, верно? Просто линии печати еще чернее, как провалы в первозданную тьму. Свернувшаяся кольцом змея, кусающая свой хвост, — символ всех лекарей, единство и неразрывность жизни и смерти, яд, который лекарство. Моя личная печать отличалась шипами на морде и коротким гребнем чуть ниже по хребту. Простенько, но со вкусом. Айшу шло, на мой взгляд. Интересно, он был действительно настолько туп или притворялся? Не замечал, что в борделях, куда мы порой заваливались вместе, я всегда выбираю тоненьких, похожих на парней девушек, предпочитая брать их сзади? Просто такие встречаются почти всегда, а на заведения, в которых есть и юноши, у меня большую часть жизни денег не хватало. А как хватать стало — немного не до того было, Айш с ума сошел. От любви. Как иронично и как похоже на людские страсти. — И что тебя останавливало, а? — спросил я. — Что воспитывал меня с малолетства? Сомневаюсь... Что боялся моего ухода? Ты же меня знаешь, не бросил бы. Так что тебе мешало открыть рот, Айш? Он лежал молча, хотя я знал — очнулся. И соображает здраво, печать больше не давит на личность, не превращает в тупую игрушку, способную лишь выполнять приказы хозяйки. Я знал: он не хотел этого. Хотел бы — остался на родине, подставил спину сразу. Но нет, Айш ушел, а в услужение пошел лишь от отчаянья, сочтя его хуже смерти. Но что заставило его решить проблему так? Что?! Я уже готов был вскочить, закричать, сорвавшись, когда Айш наконец соизволил ответить. — Лекари не причиняют боли, паучонок. В челюсть я ему вмазал так, что в кулаке хрустнуло, а едва залеченные пальцы заныли. Зашипел бешено, каким-то краем сознания отмечая: я ж сам себя как дроу веду, люди не шипят. Остальное затапливала злость. — Не причиняют, говориш-ш-шь?.. Если что я и умел — так это причинять боль. Любую боль, какую только захочу: сильную или слабую, дергающую или неотступную, накатывающую обманчиво незаметной волной или такую, от которой язык отнимается и даже кричать нельзя. Змея, кусающая себя за хвост. Лекарь. Убийца. Мне довольно лишь прикосновения. И я прикоснулся. Айш кричал. Кричал и бился, когда я легонько касался его то там, то тут, посылая короткие вспышки магии, ни разу не повторившись. Чтобы прочувствовал, скотина, на своей шкуре как именно я «не причиняю» боли. И орет пусть вдосталь — комната защищена, заранее озаботился. Прекратил я, когда он одним из рывков сбросил меня с кровати. Не нарочно — ну узковата она у меня, да. Сев, я обхватил колени руками, задумчиво разглядывая тяжело дышащего дроу. Красивый, даже сейчас, на сбитых простынях, еще дрожащий от последствий собственной тупости. Красивый, особенно сейчас, возбужденный донельзя, со стоящим колом членом. Встав, я принялся стягивать одежду. — Айш. Взгляни на меня, — позвал я, садясь рядом. А когда тот открыл глаза — окончательно растрепал косу, запуская в нее пальцы, и притянул его к себе, целуя. Не знаю, от чего у него больше округлились глаза — от того, как бережно и аккуратно я пробовал его губы или от малой толики магии, на которую отозвалась печать. Наверное, второе — отстранившись, Айш сел, неверяще потянувшись к загривку. Завел руку назад, пытаясь нащупать, но моя печать никак не выделялась на коже. Ухмыльнувшись, я перебрался к нему за спину и принялся обводить линии пальцем, чувствуя, как он вздрагивает, узнавая очертания. — Это... — голос у него был сиплый после криков. — Моя печать. Ты мой. Понял? — Да. — И не вздумай кончать от одних моих слов, — быстро велел я, потому что в этом коротком выдохе было столько — уму непостижимо. Вот придурок! Хотя и я хорош. Вместо того чтобы сразу перейти к делу — мучал его довольно долго, оглаживая и изучая по новому, будто впервые увидел. Прикасаться вот так было странно — не ища повреждения, а просто наслаждаясь гладкостью кожи под пальцами, тем, как подрагивал, давя всхлипы, когда я посылал короткие уколы боли, чередуя их с ласковыми прикосновениями. — И от этого тоже кончать не вздумай. Айш кивнул, закусывая губу, и без возражений перевернулся на живот, едва я толкнул его в плечо. И вот странно — я гладил его по пояснице, спускался ладонью ниже, проводя меж ягодиц, и откуда-то знал: я — первый. Будто это тело не помнило чужих касаний, еще не знало, как на них реагировать. — Айш. — Да, паучонок? — У тебя никого никогда не было, я прав? — Да, — он завозился, когда я чуть надавил пальцами, за что получил звонкий удар и затих. — Как так вышло? С вашими-то нравами. Ну да, женщины, предъявляющие свои права на мужчин — это половина беды. У дроу тоже заморочек хватает, Айш как-то, подвыпив, рассказывал об отношениях старших и младших мужчин — я потом долго сидел под впечатлением. Потому и думал, что к нему с подобным подходить не стоит. — Ушел... — невнятно выдохнул он. — Слишком молодым. Сбежал... когда на поверхность... — Ясно, — не стал развивать тему я. Это было уж совсем садизмом — требовать ответов, неторопливо готовя его к близости. Особо возиться я не стал, так, только чтобы не повредить. Понимал: ему это не нужно, он и так чудо, что держится. В бок пихнул, заставив приподняться и подсунув подушку под живот, чтобы самому было удобней. Посидел пару мгновений, полюбовавшись картиной — и толкнулся, крепко ухватив за бедра, не щадя, преодолевая сопротивление не знавшего такого вторжения тела. Это больно. Я знал это и замер, но вовсе не потому, что пожалел. — Расслабься. Приказ заставил Айша обмякнуть, уронить голову, перестав выгибать спину. Я ласково провел по ней кончиками пальцев. — Забудь обо всем. Сейчас есть только одна боль — та, которую даю я. Ты понял? — Да. Вышло больше похоже на сдавленный сип, но слово я разобрал. И дальше уже не прерывался, не собираясь щадить эту тупозадую скотину, столько времени мучавшую и себя, и меня. Только под самый конец, когда у самого сил сдерживаться уже не было, шепнул: — Можно, — и застонал в голос, когда Айш забился подо мной, хрипло крича на последние толчки.***
— Простите, вы — мастер Алим? — Да? — я отставил в сторону чашку с травником, изучая подошедшую к моему столу девушку. Да, много лет минуло с того момента, как я был просто Алимом, бродячим лекарем. Теперь я аж целый мастер, наставник столичной магической школы с частной практикой, и вот такие посетители, иногда находящие меня где угодно, не столь уж непривычны. Обычно у них одна просьба... ну да, так есть. — Мастер, нижайше прошу — моя сестра... Она больна, а обычные лекари не могут ей помочь! Я задумчиво разглядывал девушку, подмечая мелкие детали. Едва заметно подрагивающее ухо, чуть сморщенный носик — она будто принюхивалась, глубоко втягивая воздух, глядя на меня огромными влажными глазами, обрамленными густыми ресницами. Темнота в ней пульсировала, меняя форму, то расплываясь по телу, то собираясь смутным силуэтом, которому было тесно в этой оболочке. Но каждый раз воля девушки подавляла ее — и все повторялось снова. Надо же, истинный оборотень. Редкость страшная, второй раз в жизни вижу. — Мастер?.. В пару глотков допив травник, я аккуратно поставил чашку на столик и встал. — Идемте. Думаю, это будет интересный случай. О цене поговорим, когда я осмотрю вашу сестру. Цинично, но что поделать. Иначе на шею сядут. Девушка торопливо закивала, сделала шаг к выходу с веранды трактира, на которой я завтракал — и вскрикнула от испуга, когда из тени за моей спиной выскользнула фигура дроу. — Не стоит пугаться моего друга, — усмехнулся я. — Д-да... К-как скажете, мастер Алим! Я — «мастер Алим», и слышать это до сих пор непривычно. Наверное, так же непривычно, как окружающим слышать мое неизменное «мой друг» в сторону Айша. Для тех, кто знает меня не так давно, он — доверенный телохранитель, и меня провожают уважительными взглядами: мало кто может позволить себе телохранителя-дроу, да еще и приручить его, оставив личность, а не выкупить у кланов скованного печатью раба. Тех же, кто знает меня давно, не так много. Пожалуй, один лишь неизменный мастер боя, на занятия которого я все так же прихожу каждый раз, вправляя головы и конечности идиотам. А что думает о нас он, старый дроу не говорит — не видит в этом нужды. Только ухмыляется иногда, когда Айш сбрасывает рубаху, выходя на тренировочный поединок. Эту ухмылку видим только мы с Айшем. Он — любимый ученик мастера боя, ради которого старый дроу не против покинуть стены школы и нанести нам визит, чтобы преподать ученику еще пару уроков. Я рад его покладистости: не люблю посторонних в нашем доме, но еще меньше люблю, когда на Айша смотрят чужие глаза. Потому что печать давно расцвела на теле моего дроу, заполнив всю спину и перетекая на бока и плечи, сплетениями трав делая черную кожу еще чернее, змеиными хвостами обвивая бедра, тая в себе оберегающие и связующие знаки, делая нас двоих неразделимым целым. Потому что я обожаю выцеловывать эти знаки, выискивая их в переплетении линий, и стоящий на четвереньках Айш стонет, дрожит, невозможным усилием воли не падая на постель, когда я толкаюсь в него, нашаривая ладонью налитый член. Кончить он не может — тонкий стерженек не дает, и он может только скулить, когда я прохожусь пальцами по всей длине, выискивая нужное местечко. — Ага, тут? — смеюсь я, находя, будто случайно, тру подушечкой пальца, раз за разом, пока Айша не начинает откровенно колотить. — Кончай, — приказываю я и сам вскрикиваю от удовольствия, вбиваясь в содрогающееся тело. Знаю, что ему сейчас и больно, и хорошо — и мягко опускаю совсем обессилевшего дроу на бок. Он восхитителен сейчас, обмякший, открытый — и я ложусь рядом, опираясь на руку, обхватывая губами полуопавший член, то втягивая в рот, то покачивая языком кончик стерженька. Айш что-то просит, скулит — я знаю, ему хорошо и, может быть, чуть больно. Больше от того, что не дал кончить нормально, но это я сейчас исправлю. Перехватываю у основания, помогая терпеть, вытягиваю стерженек — и, глубоко вдохнув, пропускаю в самое горло, уткнувшись носом в белые волосы. Ему достаточно было бы и убранных пальцев, но я оглаживаю тяжелые, налитые яйца — и Айш кричит, снова кричит. Люблю его голос — ведь, если он звучит, значит Айш живой. Продышавшись, ложусь на спину, потягиваясь всем телом. Зову: — Иди сюда. И сверху опускается приятная тяжесть. Айш выше меня, шире в плечах, тяжелее — но мне приятно лежать так, укрытым его телом. Утыкаться ему в шею, вдыхать запах моего дроу, чувствуя, как он обнимает меня, запуская руку в волосы и осторожно оглаживая затылок. От такого я мычу от удовольствия, прикусывая черную кожу. Магия откликается сама, расходится волной вниз по линиям печати. Я знаю — это не больно, приятно тепло. — Мой, — бормочу, закрывая глаза. Айш молчит, но я знаю, что вот этот короткий выдох мне в макушку не просто выдох. Что губы Айша складываются, беззвучно произнося «твой». Просто он до сих пор не умеет толком говорить на подобные темы, мой упрямый тупоголовый дроу.
