Давай оставим

Когда они заходят в квартиру, на улице уже совсем темно, и Джейсон выползает встречать их в одних домашних штанах, сонно потирая глаз. На его щеке красуется розовое пятно от жесткой диванной подушки. – Думал, вы будете раньше. Волосы у него на затылке всклокочены, и Салим слегка приглаживает их, притягивает к себе за теплый бок и целует в висок. – Извини, в пробку попали. Джейсон кивает, потягивается и широко зевает. – Ого, ты че, язык пробил? Веселый голос Зейна звучит неожиданно громко, Салим тут же переводит взгляд на Джейсона и успевает заметить маленький шарик посередине языка, чуть ближе к кончику. – Да хуйня, – отмахивается тот. – Проспорил. Скоро сниму, – Джейсон прячет взгляд и всем своим видом дает понять, что распространяться он об этом не хочет. – Как пошароёбились по исторической родине? Салим решает отложить все вопросы на потом. – Да мы ж не успеем за неделю. Глядя на список Зейна из того, куда им нужно сходить, Джейсон скептически поднимает бровь, и Салим с ним, в общем, солидарен, хотя и знает, что его сын – крайне целеустремленный парень. – Не ссы, у меня все схвачено, – улыбается Зейн и уходит разбирать чемодан. И в следующие дни они посещают по два-три музея ежедневно, перекусывая практически на бегу в бесчисленных кафешках, заходят во все парки по дороге и гуляют по набережной, потому что Зейну просто необходимо до отъезда в Лондон увидеть и попробовать все возможное. После первого же такого забега и Салим, и уж тем более Джейсон перестают даже пытаться запомнить названия этих музеев и просто следуют за Зейном, слушая его вдохновленные рассказы. Салим рад, что его сын настолько чем-то увлечен, Джейсон же ходит скорее для галочки, потому что мне это ваше искусство вообще не всралось – но все равно ходит. – Да без меня вы днями и ночами носились бы по городу, как в жопу ужаленные, – самодовольно усмехается Джейсон, пока они стоят перед очередным крайне важным для истории искусства шедевром, но Салим видит, что на самом деле он просто очень соскучился, пусть и слегка смущается из-за этого. Штанга в его языке на долю секунды бликует от музейной подсветки, и Салим обращает на это внимание. Все-таки ужасно непривычно видеть Джейсона с... этим. С таким беличьим режимом их хватает только на поздние ужины, за которыми Зейн ездит им по ушам по поводу завтрашних планов, и на невинные поцелуи и ленивые поглаживания под одеялом перед сном. Когда неожиданно выдается свободный вечер, они по настоянию Джейсона усаживаются смотреть какой-то третьесортный боевик, потому что дайте уже нормально расслабиться, ну. Салим в блаженной полудреме поглаживает привалившегося к его груди Джейсона по плечу, когда в коротком затишье между выстрелами, взрывами и криками начинает различать тихое клацанье. Он опускает взгляд и замечает скользящий между губами Джейсона язык и штангу в нем. Тот водит ею из стороны в сторону, звонко перекатывая по зубам, и Салим вдруг понимает, что у Джейсона очень длинный и подвижный язык. Салим внимательно наблюдает за этой игрой и даже понять не может, какие чувства у него это вызывает. Конечно, он и раньше знал, что тот умеет вытворять своим языком просто невозможные вещи, но видеть этот язык вот так извивающимся просто ради развлечения... как-то странно. Позже, уже в кровати, Джейсон целует его очень аккуратно, касаясь Салима только самым кончиком языка, на поцелуй в шею вздрагивает, а когда Салим мажет губами по его ключице, тихо шепчет: – Бля, Салим, прости... Скоро сниму, два месяца осталось. Салим не очень понимает, почему Джейсон так переживает из-за глупого условия проигранного спора, но ничего не говорит и снова нежно и ненастойчиво целует его губы. В последний день Зейн энергично настукивает в дверь их спальни уже в шесть утра. Джейсон недовольно мычит, перекатывается со своей половины кровати, практически залезая на Салима, бурчит в шею: – Давай еще немного поваляемся, а?.. Салим смеется и целует его в плечо, вытаскивает вместе с собой из постели и ведет в ванную. За завтраком Зейн тараторит о предстоящем дне, Джейсон почти не ест, периодически прикрывает сонные глаза и зевает. В дороге он успевает задремать, сморенный рассветным солнцем и шумом мотора. Салим мягко будит его, когда они приезжают, и Джейсон выглядит уже не таким хмурым, хотя первые полчаса все еще с трудом держит глаза открытыми. Они не спеша ходят по залам, Зейн часто дергает отца за рукав, чтобы обратить на себя его внимание, шепчет на ухо, показывает пальцем на очередное полотно Миро, де Кирико или Матисса. Салим правда старается понять, когда Зейн с огнем в глазах объясняет, как надо смотреть и воспринимать картину, иногда у него даже получается. Джейсон ходит сзади, зевает, задерживает взгляд на картинах на пару секунд максимум, но тактично молчит, в залах со скамейками присаживается, закидывая ногу на ногу, качает пяткой и терпеливо ждет, и Салим ему за это безмерно благодарен. А потом они заходят в небольшой зал с одной единственной картиной – «Фреской» Поллока. Джейсон сначала даже не смотрит на нее, разглядывает деревянный пол с редкими трещинами, а потом поднимает взгляд. Салим этого не видит, Зейн снова отвлекает его, возбужденно шепча «Пап, там в следующем зале Вуд, догоняйте, ладно?», и упархивает быстрее, чем он успевает сказать хоть слово. Они остаются в зале одни. В будний день музей почти пуст, слышно лишь тихое гудение кондиционера и отдаленный гул улицы. Салим переводит взгляд на Джейсона и приподнимает бровь, потому что Джейсон не просто проснулся. Он выглядит заинтересованным. Глаза бегают от одного края полотна к другому, он отходит на пару шагов назад, упираясь в стену напротив, видно, что разглядывает, впитывает. Салим стоит и молча смотрит. Джейсон задумывается настолько, что высовывает язык и опять начинает играться со штангой, стукает ею по зубам, прихватывает губами, и выглядит это странно волнительно. Салим оказывается не в силах отвести взгляд от его рта, просто стоит и пялится на то, как Джейсон напрягает и расслабляет язык, как тот в миг меняет форму, как самый кончик из острого вдруг становится мягкой дугой. В зале как будто становится жарче. – Чего так смотришь? – спрашивает Джейсон. Салим моргает, смысл вопроса не сразу до него доходит, но он быстро берет себя в руки. – Ничего, просто удивлен, что тебя зацепило именно это из всего того, что мы тут посмотрели. Он подходит ближе, приваливается к плечу Джейсона и тоже смотрит на картину. В водовороте форм едва улавливаются вытянутые человеческие фигуры – и сразу же сливаются с переплетением цветных линий. Взгляд непрерывно скользит от одной точки полотна к другой, ему просто не за что зацепиться. Черные полосы, усиленные желтыми и зелеными пятнами, перетекают друг в друга, не создавая никаких определенных образов и в то же время растворяясь одна в другой. Центра композиции нет, все части картины равноценны, вся целиком она – красочное поле. Своим огромным размером холст буквально всасывает в себя, не давая отвести взгляд. Джейсон рядом со смешком выдыхает. – Да не знаю, просто смотрю и как-то... проникаюсь, что ли, как на уровне чувств, а не глазами, – объяснение выходит немного корявым, но Джейсон сейчас настолько искренен и открыт, что Салим будто влюбляется в него заново. – Я люблю тебя. Слова, сказанные уже не раз, все равно смущают Джейсона своей прямотой, он слегка опускает голову и чешет затылок, а потом тянется и прижимается губами к Салиму. Поцелуй выходит очень нежным, но в какой-то момент он чувствует чуть холодящий кожу металл у себя на губе, и кончики пальцев вдруг начинает покалывать. Джейсон быстро отстраняется, чмокнув напоследок, цепляется пальцами за ладонь Салима и тянет его из зала. – Пошли, а то пиздюка потеряем, – говорит он, снова становясь самим собой. Салим цокает и отвешивает легкий шлепок ему по заднице, на что Джейсон тихо смеется. Ужин проходит спокойно, они все приятно вымотаны. Зейн ходит довольный тем, что все успел, и удаляется в свою комнату задолго до полуночи, чтобы упаковать последние вещи и как следует выспаться перед отъездом. Салим отстраненно думает о том, что надо бы тоже не засиживаться и идти спать. И вот они остаются на кухне вдвоем. Джейсон собирает посуду, протирает стол, рассказывает что-то… Но Салим находится будто за стеклом, ни одного звука, только собственные оглушающие мысли в голове и рот Джейсона перед глазами. Он активно жестикулирует, периодически улыбаясь, язык скользит между зубами, такой розовый и мягкий. Когда Джейсон улыбается, показываются резцы, а потом его язык проходится по верхней губе – и блеск металла будто бьет Салиму в глаза. Джейсон наклоняется к нему ближе, пытается поймать взгляд, все еще что-то говорит. Язык продолжает свой танец у него во рту, и Салим вдруг вспоминает тот звук, с каким штанга стукается об зубы. В какой-то момент Джейсон просто замирает на одном месте, видимо, понимая, что Салим его все это время даже не слушал, чуть недовольно поджимает губы. А потом вдруг широко открывает рот и высовывает язык почти полностью, так, что штанга касается подбородка и чуть выдвигается вверх. Салим не успевает осознать происходящее, когда его рука тянется к губам Джейсона. Он двумя пальцами касается самого кончика языка, тот чуть дергается, заостряется. Не отрывая взгляд, он ведет пальцами выше, до самого прокола, чувствует гладкий теплый шарик, чуть прокручивает – и его влажные пальцы холодит резкий выдох. Джейсон пытается убрать язык обратно, заодно затягивая пальцы Салима себе в рот, и настороженно замирает, а у Салима в животе что-то ухает, когда они оказываются внутри. Язык чуть подрагивает, он оглаживает его, чуть мнет, берет пальцами с двух сторон, двигает штангой в проколе вверх-вниз, сглатывает. И Джейсон тоже сглатывает, дергая языком и на секунду создавая во рту почти полный вакуум. У Салима даже глаз дергается от такого. Он быстро, будто обжегшись, вынимает пальцы и опускает взгляд вниз, на свой каменный стояк - и на такой же стояк Джейсона. Пауза затягивается, но потом он наконец решается поднять голову и смотрит на Джейсона, на его красные уши и зардевшиеся щеки. И Салим даже не успевает подумать, когда говорит ему: - Давай оставим.