Лекарство от тревоги

За окном крупными хлопьями падает снег, застилая асфальты холодной улицы. Тускло горит лампа над стареньким столом, уже совсем облезлым. На нем различными узорами проглядываются черные полоски дерева, его волокна, которые будто пропахли древностью этой мебели. Сидишь словно за важнейшим антиквариатом, что купил за миллионы долларов в каком-то магазинчике мебели. Табуретка поскрипывает от любого телодвижения, что очень мешает сконцентрироваться. Достоевский, хмурый, не расчесанный, жмуриться за очередным конспектом, изредка листая страницы учебника. Руки с усилием упираются в лоб, теребят макушку головы, пытаясь втиснуть в себя что-то еще. Хоть малейшую крупицу информации. На носу сессия, а сил совсем не осталось: выжат, как лимон, до последней капельки сока. Федор выпрямляет сгорбленную спину из-за болезненных тянущих ощущений, потягивается, тяжело вздыхает. Еще и проблемы с родными накатили, вот и дела... Будто бы во всем этом мире осталась лишь эта лампа. Единственный объект, который дает свет, некую надежду. Не сдам сессию - разочаруюсь в себе, так еще и родственники будут сильнее давить. Вина глубоким комом катается по животу, бьет по легким, из-за чего хочется просто достать все внутренности, чтобы ничего не болело. Мешки под глазами становятся все больше с каждым днем, появляются синяки. Преподаватели совсем не лояльны, особенно тот, к сессии которой так активно сейчас готовится Достоевский. "С потрохами выжрет", - все время думает так о нем студент, и сердце непривычно сильно покалывает. С каждым годом учиться становится все труднее и труднее, а самое главное - слишком бессмысленно. Федор не видит себя в том, на что учиться. Первый курс был таким жизнерадостным и интересным, но невероятная тоска, так больно колющая внутри, не дает ему покоя. Никаких сил и желаний, чтобы стараться по полной. Ничто не может его так сильно привлечь, как раньше. Кажется, что каждая минута, которая проходит за этой горой учебников и конспектами, тянется вечность, а каждый день - вновь потрачен напрасно. "Сел бы и расплакался", - иногда думает Достоевский, вновь сдерживая себя от напрасных слез. Ими горю не поможешь, да еще и потратишь время на что-то более бесполезное, чем запоминание бесконечной информации. В кружке виднеется высохший чай, рядом, на столе, стоят пустые банки из под энергетиков. Николай Гоголь, сосед по комнате, часто делиться этой шнягой с Достоевским, однако тот не часто пьет: после них плохо, да и сердце болит. Мысли о Гоголе как-то разбудили юношу, тот оживился и посмотреть на время в мобильном телефоне. Уже шесть часов вечера. "Где же он так возиться?", - задумался студент, положив щеку на руку, что оперлась о стол. Работать совсем не хотелось. Да и зачем что-то учить, если в голову ничего не лезет? Тоже бесполезное занятие... А сессия уже завтра. Тревога неприятным сгустком ворочается в животе, давит, почти уже душит. Ноги трясутся то ли от холода в общажной комнате, то ли от страха. Не сдам сессию - пересдачу не даст. Так еще и Коля носится не пойми где, тоже нарастает какое-то беспокойствие. А был бы еще здесь Гоголь - добавился бы самый настоящий лучик света, а не эта убитая временами лампа. Этот жизнерадостный, активный человечек, что вытащит, казалось бы, откуда только можно. Да и постоянно трудно было поверить в то, что такой прекрасный человек с недавних пор является Достоевскому не просто другом и соседом по комнате, а парнем. Юноши слишком неловко признались в чувствах друг другу, по дурным и глупым обстоятельствам, но однако же вдвоем были счастливы. И все холодные вечера, проведенные в общаге, не были такими холодными, как раньше. Гоголь уж очень любил обниматься, просто до безумия любил. Такой уж он был тактильный человек, и минуты, казалось бы, без Федора не просидел. Мечтания и воспоминания вдруг оборвались. Послышался стук, затем скрип двери. Вот он и вернулся как раз таки, нигде не потерялся, жив да здоров. Достоевский поворачивается на табуретке и приветливо махает прибывшему пареньку. Тот случайно светит фонариком от телефона прямо на Федора: - Ухх, что же это за день такой! Сессию завалил, пойду на пересдачу, так тут еще и электричество отрубили. Как это называется? - начал жаловаться Гоголь, снимая у входа свою обувь. - Нет, ну я даже понять не могу! - Можешь, пожалуйста, не светить мне фонариком в лицо? - устало протараторил Федор, прикрываясь рукой. - Ох, извини! - юноша быстро прячет телефон и выключает камеру. В комнату будто бы влетает запах свежеиспеченных пирожков, сладких, с ароматом ванили. И этот запах кажется таким мягким, тянущимся, словно дрожжевое тесто. Коля и сам похож на пирожок - румянец на щечках, живое выражение лица. Однако выглядит он последнее время более поникшим, чем обычно. Не так сильно струится из него весь этот позитив, под глазами тоже, как и у Достоевского, красуются тяжелые мешки. Но он, как и прежде, старается освещать его своей милой улыбкой. Улыбается изо всех сил, лишь бы Федору было чуть радостнее, чем обычно: - Сессия никого не щадит, да? - шутливо говорит Гоголь, приобнимая студента из-за спины, прижимаясь подбородком к макушке. - И то верно... - подтверждает Достоевский, уткнувшись носом в конспект, пытаясь пропихнуть в себя еще пару предложений, пару строчек. - Отдохнешь, может? Достоевский пожимает плечами. Вроде как отдохнуть будет правильно, но а вдруг забыл что-то выучить, и по этому "что-то" обязательно будет вопрос? Бестолковые мысли. Хотелось просто прижаться к Гоголю, полежать рядом, отдохнуть от всей этой головокружительной информации. Просто побыть рядом. Больше ничего и не нужно. Поэтому Федор встает из-за стола, сразу же хватаясь за Колю, крепко-крепко обнимая того. Гоголь даже слегка шокирован таким резким всплеском эмоциональности и нежности от Достоевского, но с радостью принимает ее, утаскивая за собой на кровать. На кровати же удобнее, правильно? Юноши вместе плюхаются на скрипучую кровать, не отпуская друг друга. Только бы насладиться побольше теплом, простой компанией, любовью, которой так отчаянно пылает грудь. Просто посидеть, отдохнуть, вдыхать вкусный запах выпечки, который идет от Николая и сидеть так, молчать... Сердце Гоголя бешено стучит внутри, когда тот иногда поглядывает на уткнувшееся в его грудь лицо Достоевского. Хочется взглянуть в его глаза, погладить по щеке, наконец-то позволить себе поцеловать его... "Боже, мы ведь правда еще не целовались", - вспыхнуло в голове у Коли, от чего он раскраснелся, прижался еще сильнее. Стыдливость и стеснение трепехало огромными языками пламени, облизывая легкие изнутри, задевая мимолетно быстро бьющееся сердце. Но руки двигаются сами по себе, будто бы на автопилоте, неконтролируемо. Они задевают щеки Феди, от чего он приподнимает свою голову, уставшими, полными тоски, но одновременно и любовью, смотрит на такие же глаза Коли. Большой палец дрожит, аккуратно гладит худую щеку, осторожно, со всей нежностью, чувствуя кончиком сухую кожу. Голова Гоголя наклоняется, и он слегка приближается к Достоевскому, но все же оставляет между ними расстояние. Он ждет чего-то, зрачки словно скачут в глазах вместе с янтарными радужками. Федор смущается, но сам того не замечая, тоже наклоняет голову, заглядывая в эти любимые дрожащие глаза. Один крохотный момент, еле уловимый - и Коля касается его губ, неумело, как-то по-детски. Поцелуй его кажется нежным, словно расправленная на костре зефирка, мягким, как молочная пенка на капучино. Он целует долго, расслабленно, будто ухватываясь за момент, пытаясь проникнуться им полностью, получить сполна. Жесткое ожидание и недоступность были побеждены, поэтому приз победитель хотел вкусить так, как того желал сам. Федор подрагивающими руками взял юношу за талию, не отрываясь от поцелуя. Сам он таял, словно карамелька во рту, поддаваясь Гоголю, не оставляя его без внимания и такой нужной взаимности. Оба юноши, как бы нехотя, отрываются друг от друга, смотрят на смущенные лица друг друга, на влюбленные, счастливые глаза, хоть и такие уставшие. Вместе им все равно хорошо, как бы то ни было, а все насущные проблемы переходят на второй план. На губах еще медленным огоньком томится уютное ощущение, будто бы коснулся мягкого теплого пледа, обхватил его руками, да прижимаешь к себе, греешься. И так хорошо на душе, тепло, будто цветы распускаются, маленькими такими бутончиками. - Тебе понравилось? - прерывает тишину тихий голос Гоголя, который Федор в своей жизни еще таким не слышал, заботливо смотрит на него, все еще держа руку у его щеки. - Очень, - кратко отвечает Достоевский, вновь протягиваясь за дополнительной порцией нежности и любви. Они вновь прикасаются друг к другу, целуют, будто бы последний раз в жизни. Сердца их бьются в унисон, гоняя кровь, пропитанную медом, по венам. И казалось бы, зачем так сильно думать о какой-то там сессии, когда есть человек, что любит тебя больше всех остальных. Чего еще более можно желать? Только лишь находиться рядом намного чаще, чем обычно. Постоянно чувствовать тепло друг друга, губы на губах, пальцы, что комкают на талии рубашку, со страхом пытаясь коснуться тела под ней, провести по коже пальцами. Слиться воедино - единственное желание, что одолевает обоих настолько сильно, насколько это возможно. Кажется, что они и думают об одном и том же. Юноши даже оба прерывают поцелуй. Вновь смотрят на друг друга, но Коля как-то ухмыляется, будто бы собирается подшутить над Федором. А тот лишь смотрит в недоумении, пытаясь скрыть то, как шаловливо подергиваются его уголки рта. Но тут Гоголь вскрикивает: - Ша-а-а! Нападение начинается! - после этих слов блондин наваливается на Достоевского, полностью повалив его на кровать. Со всей силой он пытается защекотать Федю, чтобы выдавить из него хоть капельку смеха, но тот отчаянно держится, пока не взрывается, заполняя комнату звонким басом. Юноша пытается увернуться от этих безумных пальцев, но они, кажется, достанут его везде. Гоголь все сильнее прижимает его к кровати и, пытаясь не прерывать щекотки, чмокает и кусает за щечки, изредка касаясь губ, широко раскрытых в порывах неутолимого смеха. В дверь стучат. Кто-то жалуется на смех при позднем часе, от чего Николай и Федор вынуждены прекратить. Они до сих пор находятся в прежнем положении и просто смотрят друг на друга, молчат. Понимают, что каждый из них хочет сказать "Я люблю тебя", поэтому и молчат. Коля кратко чмокает Федю в нос, задорно усмехаясь после. И вправду: час поздний, время ложиться спать. *** Достоевский проснулся от приятной боли в теле. Вчерашние внезапные порывы нежности сказались на нем в самом наилучшем виде, хоть и побаливали некоторые части тела. Информация в голове, вроде как, отлично улеглась, а настроение превосходило все ожидания. Собственно, и сама сессия сдалась на отлично: преподаватель увидел, что Федор знатно постарался для хорошего результата, и, после нескольких вопросов, даже сжалившись над его уставшим состоянием, спокойно поставил зачет. Достоевский удачно сдал все сессии перед новым годом, да и Гоголь в том числе. Так просто оставлять это было ну уж точно нельзя! Юноши накупили пива и различных вкусностей на свои две стипендии. Как никак, а за старание нужно было поощрять! Они сели вместе, вечером, примерно таким же пасмурным и снежным, как в прошлый. Свет уже, однако, был, но притемненное освещение лампы казалось более романтичным. Приятно шумели газики в пиве, оба разговаривали о чем-то активно, периодически вкидывая шуточки, от которых оба смеялись на всю общагу. Даже, кажется, вновь кто-то на них пожаловался. Но оба были радостные, счастливые, а главное - влюбленные. Пройденные учебные испытания отзывались внутри приятным гулом, спокойствием и гордостью за самого себя. Оба постарались на отлично, и теперь, пока их ждут небольшие каникулы, они намерены провести их вдвоем. В коридоре кто-то громко топает, метаются остальные жители общаги в поисках своих комнат, дабы лечь и наконец-то отдохнуть от всей этой суматохи. А юноши вновь громко смеются, пока их гогот не слышен из-за большого количества людей в здании. Глядят друг на друга, будто бы на сокровища, и кажется, ничего им больше и не нужно, а только лишь находиться рядом, так и еще при спокойной обстановке. Пережитый стресс замазывался лаской Коли, будто бы целебной мазью. Он - настоящее лекарство от тревоги: - Я люблю тебя, Федя, - тихо, как в прошлый вечер, сказал Коля с радостными глазками, в которых будто бы плескались две золотые рыбки. - И я тебя люблю, очень люблю, Коля, - Достоевский улыбнулся ему в ответ, отщипывая от своей души поцелуй, полностью наполненный самыми лучшими потайными и романтическими чувствами.