во сне

Плотная занавеска не пропускает ни свет полной луны, ни ветер, ни мелкие капли дождя, просачивающиеся сквозь оконную раму. Они лежат в темноте, похожей на густую патоку, и Йеннифэр чувствует в ней только приторный запах цветов и тихое дыхание Тиссаи. Она совсем рядом, буквально под боком, но так съёжилась, прижав к себе тонкие руки, что и не дотянешься. Прячется от чего-то. От войны? Глупо думать, что хоть одна из них честно сядет перед другой и расскажет всё по порядку. Как сердце болит. Как страшно было без магии. Как страшно было потерять всё — и как кто-то стал всем. Тиссая вообще разговаривать не любит: это едкие подколы Йеннифэр не остановить, а она взгляды предпочитает. Когда одевается и оправляет высокий воротник, несколько мгновений смотрит за плечо. Проверяет, что всё на месте. Иногда ищет взглядом в толпе, а иногда вплотную стоит и смотрит почти ласково. Будто ещё мгновение — и видение обратиться в пыль. Йеннифэр в ответ на каждый взгляд только улыбается хитро. Да, она пережила Содден. Да, она вернула свои силы. Да, она способна на всё. Кто-то сомневался? А потом закрывает глаза и чувствует неясное тепло в груди. Её ждали. За неё боялись. В неё, наверное, верили. Она хочет вобрать в себя всю эту невинную нежность и привязанность по капле, хочет тоже поверить и ввериться, поэтому каждый раз возвращается в эту комнату и ложится рядом с Тиссаей. Обычно это молчаливый обычай, где они обе принимают встречу за данность и продолжают лежать в тишине. В комнате просторно, свободно даже, и они засыпают без слов и напоминаний друг другу о вечном. Но сегодня Йеннифэр чувствует, как хрупкое тело рядом дрожит. Тиссая пытается казаться ещё строже, чем она является из-за тонкого острого носа и сердитых глаз, поднимает выше воротник платья и выстукивает каблуками кому-то набат, но на самом-то деле она живая. Обыкновенная даже. Смертная со своими слабостями. Но они все — загнаны в бессознательное. Неприятный ком встаёт в горле. Кажется, их обеих сломала Аретуза. Не чувствуй. Не поддавайся. Не плачь. Не выступай. Не кричи. Не живи. Тиссая была идеальным солдатом этой идеологии — безупречная во всём ректоресса, которая по ночам задыхалась в страхе. Йеннифэр ведёт пальцами по щеке почти нежно и в глубине души надеется, что она просто очнётся от кошмара. Ощутит тепло и откроет глаза, чтобы тихо усмехнуться. «Я в порядке, Йеннифэр. Давай спать». Тиссая только крепче сжимает простыни тонкими белыми пальцами. Губы чуть приоткрываются, но даже тихий крик — под запретом. Йеннифэр вздыхает и чуть давит пальцами на висок. Иногда кошмар можно сломать только изнутри. Тиссая сидит на земле, жалкая, сгорбленная, и только возит руками по грязи. Не сразу можно понять, где они оказались, — всё серое, выцветшее и безжизненное, — но Йеннифэр никогда не забудет этот полуразрушенный замок, забрызганный кровью. Они стоят под холмом Соддена, но Тиссая даже не смотрит в сторону трупов, сложенных кровоточащими горстями. Только упрямо ползёт по земле и что-то шепчет. Йеннифэр не хочет сразу выдавать своё невесомое присутствие, поэтому бесшумно склоняется ближе, чтобы подслушать безумное бормотание. — Хоть бы она… только бы она не… Каждый раз вместо «умерла» — клокочущий хрип из горла и дрожащий вздох. «А ведь сама спрашивала, не боюсь ли я смерти, Тиссая де Врие.» — Пожалуйста… пожалуйста… Хрип перерастает крик, а крик перерастает в вой — потому что вся окровавленная земля покрыта пеплом. Последним, что подарила Йеннифэр из Венгерберга. Нет зрелища более жалкого, чем плачущая чародейка — поэтому Тиссая только бьётся в предсмертных судорогах, раскидывает дрожащими пальцами комья грязи и кричит. Если бы она так не устала, сама бы сожгла эту долину ко всем чертям. Если бы она не была так сломана. — Пожалуйста… — повторяет она чуть слышно — и от нежной, отчаянной мольбы сердце Йеннифэр сжимается как в первый раз, когда ей показалось, что она увидела улыбку Тиссаи. Когда ей показалось, что Тиссая не статуя. Когда ей показалось, что её любят — и любили даже горбатой. Она видит, как беззвучно дрожат её плечи, и делает шаг вперёд. — Разве великой ректорессе Аретузы пристало терять контроль и так громко кричать? — насмешливо замечает Йеннифэр и как плащом тёплыми смуглыми руками укрывает. Тиссая в этих объятиях со спины замирает, а потом грязными окровавленными руками ощупывает тыльную сторону ладони, пальцы, скулы, нос, подбородок — и одним лишь усилием воли Йеннифэр не двигается с места. Не видение. Не хитрость. Не обман. — Вы думали что я могу так просто погибнуть, не сказав вам: «До встречи»? Тиссая позволяет себе медленно повернуться, и в её полупрозрачных глазах видны слёзы. Она не может позволить им сорваться с ресниц, поэтому прикрывает глаза и устало шепчет: — Ты вернулась. — Я никуда от тебя и не уходила. Йеннифэр выдёргивает из реальности сна быстро и резко, потому что так же резко Тиссая вскакивает на кровати и пытается отдышаться. Волосы не собраны в строгий пучок, а разметались по худой спине с выпирающими позвонками. Она пытается их пригладить или убрать, делает дрожащими руками только хуже и, наконец, застывает, приложив горячую ладонь ко лбу. — Ты копалась в моём сне, — констатация факта. Ни раздражения, ни радости. — Зачем? Йеннифэр хочет отшутиться, что-нибудь ядовитое придумать, но все слова комом встают в горле. Поэтому она пододвигается ближе и пальцами расчёсывает мягкие волосы. — Хотела, чтобы вы спокойно поспали. Тиссая оборачивается, и в её глазах снова стоит тоска одиноких месяцев. — Спасибо, Йеннифэр.