Порок истины

Какая-то пошлая невиновность есть в правде. В истине, постигаемой, пропускаемой сквозь людей и отдельных «гениев, определяющих наш век», нет ничего хорошего: при условии, если считать «истину» и «правду» синонимами. Но как же их можно разделять? Ведь сама истина предполагает то, что она не может нам лгать. По определению, чистая невинная истина – золотая правда. Правда, что не может обсуждаться. Закон. Но в тоже время, существует ли на самом деле правда? Люди видят мир по-разному, пропуская через опыт и расположение духа, – следовательно, и говорят об одном и том же по-разному. Так, если, к примеру, жена увидит в измене мужа жалкое предательство болвана, то муж – высокий полёт любви; будит ли кто-нибудь из них прав? В сущности, оба. А первая влюблённость? Разве кто-нибудь на свете не думал, что это навсегда? Не слушая маменьку и папеньку, грезил о побеге на корабле в далёкие дали лишь вдвоём? Лгали вы тогда? Нет, свято-свято верили в эту застывшую в формалине истину! Может, конечно, вы скажете: «глуп я был и молод... и молод был от того, что глуп...» – тогда, вы и сейчас, ещё очень и очень молоды (глупы)! Ведь если вы верите в свою единственную правду, истину сегодняшнего дня, а завтра вдруг перестаните верить – то лгали вы тогда, когда в правдивости слов своих клялись! Ненамеренно врут и самые честные люди. А всё от того, что верят в день сегодняшний. Какая же это беда, слушать о тех давних преключений со слов их героя! Лжёт и верит – можно тогда это назвать истиной? Поэтому всё пошло и невинно: и каждый врёт, и каждый правду говорит. Значит, если он, Верховенский, всегда заблуждается – то значит, в сущности, всегда говорит правду? Тошно. Лож – не порок, в ней тоже истина кроется. Это как в шутке, всегда есть долька жизни, правдивости. Так почему же надо стыдиться лгать? Если свято верить, переубедить самого себя, то станет бред ночи – заревом нового дня? Рассвет в отблесках вобной глади! Нет, это не имеет смысла. Не нужен Петру Степановичу смысл, особенно в таком, – и это тоже не имеет смысла. Хочется яблук. Немного мутит. Но если предположить, что он все-таки не врёт, и до гроба клянётся в истиности слов своих – не сошёл ли он с ума, как например Кириллов? Ведь он, это умное бревно, верит в свою истину. И за неё, за бредовую правду, готов умереть. За человекобога умерать собрался – за бред ночи. Смел и глуп. Как и говорилось, умное бревно. Но Кириллов рассвет увидит, а Пётр Степанович? Он верит в революцию. Верит что нынешнего царя, простого болвана, сорвать с трона нужно, а бога русского измазать в грязи, что-бы в новом мире очутился весь народ! Что-бы рассвет увидели! Новый кровавый. Что-бы одними идеями народ жил, и о свободе не грезил, а на вкус сумел попробовать. Ради прав человека, общепринятой морали, и делают революцию. Это понятно, даже благородно, и вполне осуществимо. Тогда, какой смысл в Ставрогине? Олицетворение разврата, безумия – беса – как нового зарева, над пепелищем. Над, как же это правильней сказать, над новой правдой и свободой – зачем же это оттемнять грязью бездушевной тоски? Истина ведь чистой должна быть. Невинной. Но нет же, это он, Пётр Степанович Верховенский, выдумал Ставрогина! Нет, у него он другой! Солнце, на фоне революции! А если Николай Всеволодович в бреду истине другой, то того ли Ставрогина, Верховенский так страстно боготворит? Правдивы ли восклицания о любви? Вялое желание танцевать. Кажется, это сказывается недосып. – Входите, Николай Всеволодович ожидает вас, – Варвара Петровна как-то комично нахмурила брови, похоже не в первый раз повторяла. Дарья Павловна, что до этого внимательно наблюдала за застывшим гостем, быстро спряталась за чужой спиной, успев только бросить на Верховенского презрительно-недоуменный взгляд. Впрочем, как обычно, безразлично. Пётр Степанович поднимается. Нетстучась входит. Может в этот раз, для разнообразия, спросить у истины в чем её правда? Интересно, если правда может быть одновременно и пошлой и невинной, могут ли быть Верховенский и Ставрогин – оба правы в видиние друг-друга? Теперь хочется винограда.