Luce (Огонёк)

*** Италия — страна солнца, райский уголок для раскаявшихся в своём чревоугодничестве и колыбель народов, великолепное государство во всех отношениях. Кто бы не приехал к итальянцам погостить, удивлялся их (итальянцев) открытости и добродушию, некоторой житейской приземленности и легкости на подъём. Шебечущие, как вешние пташки, полные дамы и незадумчивые их мужья. Чернокудрые дети и краснокожие старики. Великолепные палаццо и одноэтажные уютные домики у моря. «Но это, конечно, не Япония», — подумал господин Куромаку Исикава, молодой кандидат математических наук, приглашенный преподавать в небезызвестном Болонском университете статистику и «big data». Коренному японцу понять все тонкости жизни южных европейцев недосуг — чересчур шумные, нерасторопные, наглые, панибратство здесь и там — никуда не годится. Скромная японская душа тянулась к строгим правилам, непроизносимым условностям и чопорным законам бизнес-этики — кэйго, по-народному. Ни того, ни другого, ни третьего ученый увы, не встречал средь извилистых мощеных улочек, шумных и жарких, но дивно ароматных — похоже, единственное, что порадовало Куромаку во всём этом «безобразии» — это то, что голодным он вряд ли останется. Прибыв в чудную Болонью, где нашему герою предстояло пожить пару веселых лет по программе стажировок и работы за рубежом «Эрасмус+», Куромаку первым делом после заселения в отдельную квартиру узнал все необходимые ему адреса, контакты и маршруты. Потратил пару часов на тщательное их изучение. Исикава привык готовиться к любым испытаниям заранее, а не решать опосля и впопыхах — сказывались его темперамент флегматика и диагноз, который поставил ему институтский психотерапевт еще на родине — невроз. Ну, здравствуй, Болонья — Куро подошел к окну и распахнул его настеж, впуская в небольшую, но чистую комнату свежий воздух и запах хлеба, только из печи. Наслаждаться покоем долго не пришлось — вы думаете, милый читатель, что Исикава бросится отдыхать во все тяжкие, празднуя свой приезд? Конечно, кто угодно, но не Исикава — вы не встречали в свои годы более зависимого трудоголика, чем он. В первый же день, только с аэропорта, назначил он встречу с господином Серра, ректором, непосредственным начальником на новом рабочем месте, на 5 часов после полудня. Куромаку бросил сосредоточенный взгляд на наручные аналоговые часы — 15:36. Полтора часа есть в запасе, но лучше прибыть заранее, чтобы не расстроить шефа пустым ожиданием. Раз этот человек дослужился до такой высокой должности, вполне вероятно, что он очень занят и, с надеждой грезил Исикава, окажется более понятным в общении, чем болонские земляки. Живот противно заурчал — весь полет у Куромаку страшно болела голова и он отчаянно пытался спать, не взяв в рот ни маковой соринки. Столкнувшись с таким дивным изобилием едальных местечек, японец вспомнил о базовых потребностях очень быстро. Кажется, здесь неподалеку было неплохое, судя по отзывам в Trip Advisor, кафе, где помимо терпкого американо подавали еще и свежие булочки из пекарни по соседству. До заведения Исикава дошел пешком, пару раз его толкнули в плечо смеющиеся компании невоспитанных юнцов, однако он не произнес им ни слова вслед — был не до конца уверен в своём итальянском, который наспех выучил за четыре месяца так, чтобы изъясняться по своей специальности. Ругательства в его вокабюляр не входили. Это не помешало мужчине гневно нахмуриться — от того морщины на его изможденном от постоянной работы лице проявились четче. Куромаку поднялся по разбитым ступенькам в ресторанчик и дверь зазвенела десятком приятных колокольчиков, известив о прибытии нового гостя. Миловидная круглолицая особа в фартучке поприветствовала посетителя и пригласила к свободному столику. Улыбнуться не получилось — Куромаку даже в этикетно-улыбчивой Японии не смог приобрести этот важный социальный навык за свои без малого 35 лет. Из-за того, возможно, у него до сих пор не было ни то, что супруги — свободные девушки от него воротили нос. Не сказать бы, правда, чтобы Исикаву это сильно беспокоило — романтика подразумевает издержки и мешает рабочему процессу. Пару раз коллеги по цеху водили его на омиай, но ничем путным это не заканчивалось, или на совместные свидания, после которых Куромаку, как истинный джентльмен (и единственный трезвый представитель рода человеческого) тащил двух нижестоящих, уже в состоянии 'в зюзеньку', за руки до такси. — Буон джорно, чего изволите? — низким голосом осведомилась официантка, вытащив пожелтевший мятый блокнотик из кармана юбки. — Американо без сахара и чиабатту с овощами, будьте так добры. — Конечно, всё скоро будет! Ой, а вы откуда к нам? Из Китая? — Я японец, синьора. — Куромаку поправил очки. — Ох, японец, а в чем разница? У вас там кимоно, суши, бандзай? Да ну, не отвечайте, у меня вот перерыв скоро, тогда можем поговорить! — затараторила барышня, успевая во время беседы еще и махать прохожим на улице. — Я благодарен вам за ваше дружелюбие, однако вынужден… — Дора, обслужи шестой столик! — послышался крик повара из подсобки, на что, не закончив диалог, официантка бросилась исполнять поручение. Не очень-то вежливо, даже если Куромаку всё еще медленно разговаривает по-итальянски. Смирившись со своей незавидной участью быть одиноким и брошенным в этом солнечном государстве, Исикава отпил недурный кофе, который быстро принесла другая работница. Наконец-то можно немного расслабиться… Если бы. — Катарина, куда нести-то тебе это всё хозяйство? — что-то неумолимо приближалось из-за спины. Что-то высокое, широкое. — Да вот на шестой столик. Si. Данте, ты всегда нам так помогаешь, только… Родной, не упади, тут же!.. Грохот посуды и шипение. Куромаку даже крикнуть не успел — всё содержимое железного кофейника оказалось на полах его пиджака и немного задело левую руку. Запястье покраснело и вспухло, но хуже того — по новому, идеально подобранному серому пиджаку поползло отвратительное коричневое пятно. — Синьор, простите меня, христа ради, не удержал. — рыжеволосый мужчина, на вид лет сорока-сорока пяти, с проступающей на скулах щетиной и ясными карими глазами, уставился виновато на Исикаву, побагровевшего от ярости. — Вот такой я неловкий, но знаете, один мудрец говорил — «Благородный человек не помнит старого зла», может и вы не станете злиться? Тут химчистка рядом, давайте оплачу. И счет ваш тоже. Да чтож вы хмуритесь, вам не идёт. Раздражение от усталости и голода выплеснулось наружу. Куромаку поднялся из-за стола и тихо произнес: — Вы отвратительно нелепы. Полагаете, что ваши извинения могут спасти мое положение, когда я опаздываю после самолета на важную встречу, а вы…! — Ну-ну-ну, si, si, comprendo, не надо злиться, всё хорошо. — Хорошо?! По-вашему это, — Исикава поднял свой пострадавший пиджак. — «хорошо»? Вы передергиваете! Данте улыбался в ответ на всю эту тираду и неспешно снимал с себя свой пиджак, пока перепуганные официантки подбирали упавшую посуду и вытирали горячую темную лужицу у ботинка Куромаку. Когда аналитик остановился, чтобы перевести дух, раскрасневшийся и взбудораженный, незнакомец протянул японцу свою одежду. В глазах ни капли светского лицемерия, лишь дружеское участие. — Я оплачу счет. — произнес нарушитель спокойствия и Дора лишь кивнула. — А вы берите мой пиджак, по цвету как ваш, да и начальство в Италии нестрогое — важнее для нас, итальянцев, пламя в вашем сердце, чем то, во что вы одеты. Заметив визитницу-кошелек с картой Болонского университета, Данте странно улыбнулся. Куромаку же, неожиданно для себя, понял, что его ярость сходит на нет, в груди остается лишь странное тепло. Приятное чувство. Извиниться за свой выпад или спросить адрес незнакомца Исикава не успел — тот очень скоро был таков, оставив чек за ланч на столе. В подсобку ли ушел, или еще куда испарился — Куромаку не знал. Придется вернуть пиджак вечером обратно в кафе — судя по услышанному, этот «Данте» здесь завсегдатай и ему передадут, а пока стоит доесть чиабатту и поспешить на трамвай до станции Порта сан Донато, от которой до университета — пять минут пешком. К запястью японца участливые девушки приложили лед и нанесли мазь на марлевую повязку. — До свадьбы заживет! — хихикнула Дора. «До какой свадьбы…?» — спросил себя Куромаку и перед глазами отчего-то вновь возникло румяное лицо незнакомца. Если бы это было возможно… Исикава бы очень сильно хотел извиниться и обменяться контактами с этим дружелюбным господином — лучше начать набирать связи в городе заранее. Покончив с трапезой, наш герой пробормотал сбивчивые извинения персоналу кафе, на что все, как один, ответили радостными улыбками — извинения приняты, никто не в обиде. Исикаве самому вдруг захотелось улыбнуться в ответ, теплота согревала его как маленький огонек, чей-то скромный подарок. Но пора было идти и, по привычке поклонившись, Куромаку вышел из кафе с легким сердцем. Химчистка была пуста, и старик-хозяин, криво усмехнувшись, забрал пиджак за небольшую сумму без лишних слов. Исикава точно успевал по времени, и страшное по его меркам событие оказалось незначительным казусом. Пока ехал до Порта сан Донато, смотрел в пыльное окно. Синее небо, позолоченные солнцем балконы, цветы, уличные музыканты и улыбки — настоящие, искренние, везде. «Этот город… Не так уж и плох.» — решил для себя Куромаку. Болонский университет представлял собой внушительное здание, в котором легко потеряться чужестранцу. Розоватая кирпичная кладка, крупные европейские флаги, «альма матер штудиорум» — выглядит многообещающе. Итальянские студенты, высыпавшие на улицу после лекций, с любопытством глядели на иностранца восточной внешности. Его манеры и черты чрезвычайно интересовали местную публику, свет молодой итальянской науки. Однако Куромаку видел цель и шел к ней, не останавливаясь. Миновал коридоры, лестничные пролеты и воркующих между собой преподавателей — господин Серра, должно быть, уже ждет его! У дверей в ректорат Исикава поправил очки, чужой пиджак, который был ему малость не по размеру, и штанины брюк. Да, всё при нем. И не волнуется ведь, хотя раньше перед каждой встречей с шефами только дыхательные практики и спасали. Постучал. Старушка с высоким каре и подведенными глазами осмотрела Куромаку с ног до головы и попросила пройти внутрь, подождать синьора Серру, который задерживается по личным вопросам. — Вы, верно, синьор Исикава? — уточнила она совершенно спокойно, так, будто до сего дня видела Куромаку чуть ли не каждое утро в очереди за хлебом. — Да, это я. Приехал преподавать по обмену из Токийского университета, факультет статистики. — Да-да, Д… Серра говорил, да, говорил, конечно. Да вы сидите, может быть вам кофе? — Благодарю, я уже познакомился с неплохим итальянским кафе у моего нового дома. — Славненько. Зовите меня синьора Лотти. — Рад познакомиться. — Куромаку привстал и поклонился, на что синьора усмехнулась в крохотный кулачок. — Взаимно. А теперь, прошу извинить меня, работа сама себя не сделает, но чуть что вам понадобится — позовите, и я поспешу вас уважить. Доброго дня. — Доброго дня, синьора. — женщина вышла из директорской, оставив Куромаку в уютном одиночестве. Почти три четвертых кабинета, посчитал Исикава, занимают древние книжные шкафы. Не выдержав научного интереса, аналитик поднялся и осмотрел полки, тем самым развлекая себя в тягостные минуты ожидания. Да здесь же полное собрание трудов всех известных мировых философов, от Сократа до Ницше! Куромаку неиронично восхитился богатству и снял невидимую шляпу. Очевидно, здесь работает компетентный ученый, заинтересованный в своей специальности. Господин Серра ведь… Профессор философии? Действующий преподаватель, любимец студентов, но вот только фото его с главной страницы сайта было удалено, от того Исикаве оставалось лишь гадать, с кем сведет его судьба. И та свела двух одиночеств — эта история началась тогда, когда Серра переступил порог своего кабинета, а Куромаку обернулся на знакомый голос — и увидел Данте. Наш герой никогда не был мастером в описании своих чувств, а сейчас его накрыл шквал самых разных эмоций — непонимания, смущения, легкого волнения и чего-то еще, как будто подаренный огонек вдруг загорелся сильнее, растапливая ледяные столбы четких принципов, на которые опиралась вся реальность невзрачного японца. Серра тоже пропустил вздох, а потом расплылся в улыбке. — Когда мне принесли ваше резюме, которое вы прислали, у меня была сиеста и пока я спал, то напрочь о нем забыл. Так вот вы какой, Исикава Куромаку… Будем знакомы тогда? Данте Серра, и напомню, что один мудрец говаривал… — …»Лучше увидеть лицо, чем услышать имя». Я был непозволительно груб сегодня днём, вы примите мои искренние извинения, синьор Серра? — с надеждой произнес Куромаку, у которого отчего-то пересохло в горле. Данте смотрел на нового знакомого с широко раскрытыми от удивления и восхищения глазами, скрестив руки на груди. Этот человек… Как вечерний цвет, распускается лишь, завидев солнце, постепенно расправляя лепесток за лепестком, не показывая все свои достоинства и недостатки сразу же — все ли японцы таковы, или только этот такой… особенный? — Нет, не приму. — улыбнулся Данте и подошел чуть ближе. Исикава вздрогнул и изменился в лице. Прежде, чем тот ушел в самобичевание, Серра добавил: — Пока мы не выпьем чая вместе. Что на это думаете? Заодно и обсудим все насущные вопросы. Не отказывайте, синьор, университетский сад чудесен. Куромаку медленно кивнул. Он отважился сделать первый шаг на неизведанную тропу своей жизни — решился узнать загадочного Данте Серру поближе. И, мой читатель, я вижу — о том он ни разу не жалел.