Лучик

      Люмин, пожалуй, всё же не человек — разве могут быть люди такими добрыми, такими ласковыми, такими самоотверженными? Разве могут их волосы сыпать золотистыми звёздными лучами, щекоча шею? Разве могут касания пальцев быть нежными, будто шёпот утренних лучей?       Люмин держит его руку. Бережно и настойчиво, чуть высунув кончик языка от усердия, она наклеивает пластырь с котятами на глубокую царапину на предплечье Беннета. Беннет ёрзает и смущается, в плечи голову вжимая, он сам привык, всё сам, не считая помощи Барбары... А тут — хрупкие касания, будто тонкое песочное печенье, облачно мягкие руки, и тихое тепло заливается Беннету в уши с каждым «Бенни» путешественницы, и щёки горят — пламенеют, ему кажется, что о них обжечься можно, но тепло Люмин такое обволакивающее, щадящее, не чета Пиро Глазу Бога, и она почему-то не морок, не сон, не насмешка подсознания. — Бенни? — зовёт Люмин. — Бенни, всё в порядке? — её маленькая ладонь ложится ему на лоб. — Мы можем сделать привал. Вечно щебечущей Паймон рядом нет, но голос Люмин поёт звонче всякой родной мондштадтской птицы. — Я в порядке, правда! — Беннет вскидывает перебинтованную руку. Кончики бинта, завязанные в бантик, озорно топорщатся кроличьими ушками. — Не беспокойся за меня, Люмин! — Тогда считай, что он нужен мне, — неожиданно настойчиво говорит Люмин. Её руки проскальзывают под мышками, обхватывают Беннета, он тонет в жёлто-прозрачном тепле, окатившем его с головой. Янтарь её глаз тянет в кокон комфорта, безмятежно сладкий, будто карамель.       Они лежат под деревом Веннессы, и воздух напитан ветром, свежим и пьянящим, как одуванчиковое вино. Но им нельзя никак напиться, как бы жадно не хватал ртом, носом, всем, стараясь впитать!       Люмин, кажется, об этом не знает и ловит в свои волосы-лучики солнца хвосты мондштадтских ветерков. Пахнет травой, и сесилиями, и холодными лилиями калла, и летом, и запах ветряных астр разливается в воздухе. Люмин пьёт этот воздух, как воду из чистейшего ручья. Хотя самого Беннета бы она скрутила... Люмин живёт, будто вспышка фейерверка, так искренне и отчаянно.       Её руки сжимают тело Беннета, обнимая, и лишь однажды она поднимает руку, тихо выдыхая: «Я поделюсь с тобой своей удачей, Бенни», и тогда он смотрит на её пальцы, а в них зажата обломанная ветвь. Трепещут на ней листья, зелёные; а у Беннета глаза такие же: горящие травянистые изумруды. Люмин прижимает его к себе, уперевшись подбородком в светлые пепельные волосы, и гладит, гладит, изучает руками шрамы. Будто солнечные зайчики, подушечки пальцев шныряют по коже. Беннет наконец привыкает, и медленно, по капельке, по травиночке отпускают напряжение, неловкость. И щекочет нёбо бурлящая в горле радость, будто осколок этого солнца нечаянно проглотил.       Нет, Люмин, определённо, человек. Не-люди никогда не бывали настолько человечными. Как бы сказал Рэйзор — она Лупикал.