Хотя бы так

- Что ж… эм… - Лютик был уверен, да какой там, готов был поклясться на собственной лютне, что никогда в жизни не попадал в ситуации, когда ему, человеку, о котором обычно говорят «палец-в-рот-не-клади», приходилось железной ложкой отковыривать из своего сознания слова и пытаться скомпоновать их в фразы. Но, как ни крути, все в мире случается впервые. В средостении, казалось, что-то треснуло, раскрошилось мелко-мелко и речным песком посыпалось вниз, обрамляя легкие и выстилая зыбким ковром плевру, стоило ему взглянуть в полыхающие гневом янтарные глаза. Подавив в себе рвущийся от отчаяния, осознания, что, черт возьми, этим все и кончится, крик, бард отвел взгляд и, горько улыбнувшись уголками губ, бросил: - Бывай, Геральт. Шаги в старый-новый, полный серости мир одиночных скитаний, давались непривычно тяжело. Довольно удивительно и, несомненно, не свойственно для человека, столько лет путешествующего по Континенту на своих двоих, предпочитая пеший ход размеренному цоканью лошадиных копыт. Уходя все дальше и дальше от начала развилки их дальнейших, Лютик был уверен, совершенно не связанных судеб, он то и дело оборачивался, по-детски наивно надеясь на то, что вспыльчивый ведьмак опомнится и окликнет его, позовет назад и, нет, вряд ли извинится, лишь промямлит что-то, протянет привычное «хм-м» и грозно, с толикой скрытой под ворчливость заботы, попросит не отходить от него далеко на время их спуска с гор. Но, обернувшись в финальный, третий раз, и увидев лишь опустевшее место, где не было никого, мужчина не удержал покатившуюся по щеке одинокую слезу. Окончательно убедившись, что за ним никто не пойдет, не в этот раз, он в который раз изобразив на лице некое подобие улыбки, направился куда глаза глядят. Неужели это действительно все? Финальная точка в эпопее приключенческого романа их странствий? Это и есть тот самый… конец? С той поры прошло около полугода. Сначала было больно. Сначала всегда больно. Всем больно, у кого в груди живое бьющееся сердце, а не обшарпанный кусок гранита. Были и всхлипы, тихие, маленькие слезинки, скатывавшиеся по изгибу скулы на щеку, как трепещущие речные волны, еле заметные на поверхности водной глади, и быстро утираемые их проснувшимся среди ночи владельцем после очередного сна-воспоминания. Были и жутко давящие мощными тисками ребра истерики, начинавшиеся столь же внезапно, сколь и заканчивавшиеся. Те были редкими гостями, приносящими с собой лишь пульсирующие мигрени, а после – апатию да бессилие, после которых не то, что баллады писать – вылезать из кровати по утру не хотелось. Они же, в отличие от то и дело нападающей хандры, с течением времени становились все реже и реже, и, в конечном итоге, через месяц-полтора вовсе сошли на нет. Но впереди них всех, гордо вышагивая строевой марш, шли, сметая все со своего пути, крики. Отчаянные, душераздирающие, эти мерзкие визитеры были, честно сказать, постояльцами более эпизодическими, чем их слезливые сестры, однако же приносили гораздо больше ущерба музыканту, чем прочие сопутствующие его по-творчески ранимой натуре компаньоны. Крики были лишь в самом начале, обрушились, как снег на голову, в первый же день его единоличных странствий. Время неумолимо приближалось к вечеру, по небу бродили тяжелые тучи, грозившие опрометчивым путникам, не успевшим найти себе ночное пристанище, проливным дождем с, не дай Мелитэле, грозой. Когда первые капли осторожно, на пробу ударили по высушенной солнцем земле, падая Лютику на нос, он уже шел по лесной тропинке, опасливо крутя головой в поисках притаившихся в кустах монстров. «Теперь-то, - думал он, - я один-одинешенек. Попадусь на глаза первой попавшейся страховидле и дело с концом. Поминай как звали лучшего барда Континента.» По истине стойко стараясь держаться на присущем его оптимистичному характеру позитиве, из хрупкого равновесия его выбили именно эти прохладные небесные слезы, которым, чуть те набрали обороты, затарабанив по листве высоких деревьев, вмиг аккомпанировали вырвавшиеся из голубых глаз соленые кузины. А дальше был прорвавшийся сквозь шум непогоды жалобный крик, кромсающий на части голосовые связки. Бард кричал, обхватив начинающие мокнуть каштановые волосы руками, со всех сил вгоняя в толщу нежной кожи короткие ногти, согнувшись над землей, постепенно оседая из-за ставших вдруг ватными ног, и когда те вдруг подкосились, рухнул в образовавшуюся грязь, ударившись коленями и изгваздав костюм. Кричал и вторил вою поднявшегося ветра, извергая из себя цунами сдерживаемых в течение дня эмоций. Кричал, содрогаясь всем телом из-за холода облепившей его мокрой ткани. Кричал, пока вовсе не сорвал столь дорогой ему голос. И даже боль от разодранного и першащего горла не могла заглушить боль от режущих без наркоза лезвий бьющейся внутри раненным зверем обиды. Они повторились еще лишь однажды и тогда же закончились навсегда, когда он, выступая в корчме где-то на окраинах Новиграда, бодро скача меж обляпанных черт знает, чем столов и голося задорные вирши, то и дело ухарски подмигивая хохочущим и смущающимся дамам, вдруг застыл после громко донесшегося из толпы вопроса какого-то старика, заставившего его оторвать пальцы от струн: «Слышь, менестрель, ты ль тот самый Лютик, чи не? Да точно ты! А где ж ведьмак-то твой? Стал быть неподалеку валандается, коль ты тако резво тутась горланишь.» Нервно улыбнувшись, бросив что-то вроде: «А, да, конечно, неподалеку, да.» и принося с сотню извинений, под возмущенный гомон толпы он арбалетной стрелой вылетел из зала забегаловки и, пронесясь вверх по шаткой деревянной лестнице, закрылся в снятой пару суток назад комнате. Благо, завсегдатаи корчмы быстро придумали, как себя развлечь в отсутствии музыканта, тут же начав горланить какие-то старые, одним им лишь известные пошлые частушки, тем самым заглушая донесшийся со второго этажа здания протяжный вой, слабо поглощенный подушкой. Потом, в один прекрасный момент, пришло пугающее своей холодностью безразличие. Лютик знал, как это началось и что тогда послужило катализатором его восприятия случившегося, хотя в этом случае правильней было сказать ингибитором: один недолгий, но, стыдно признаться, счастливый период своей жизни он не чувствовал ничего. И был искренне благодарен. С момента его распри с Геральтом прошло чуть больше трех месяцев. Пару недель назад бард покинул Новиград, наконец накопив достаточно средств, чтобы продолжить чуть более комфортные странствия по Редании, чем при их нехватке. В конце концов, не везде его встречала по истине щедрая на похвалу публика, а приятно оттягивающие карман монеты прибавляли хоть какую-то долю уверенности встретить ночь в тепле. Бродя по королевству, он все чаще задумывался ломануться в ставший чуть ли не родимым Оксенфурт, но отчего-то всякий раз одергивал себя, будто говоря: «Да погоди ты! Успеешь еще штаны до дыр протереть в этой вотчине страстей и кутерьмы.» Тогда он взял курс на север и осел на некоторое время в Корво, небольшом городке к западу от Третогора - столицы одного из Северных королевств. И именно по прибытии сюда, в этот альма матер Высоготы, на него напала эта… напасть? Люд здесь удивил поэта своими флегматичными настроениями и он, поддавшись, отпустил на свободу тараканов из своей бедовой впечатлительной головы. Точнее сказать, это проявилось, когда он одним чудесным солнечным деньком, размеренно бренча по струнам своей лютни, сидел на лавке под окном таверны, греясь под теплыми лучами, медленно напевал одну из своих новых поэм, как бы пробуя ее звучание на вкус: Попав под холод зимней стужи, Пожухли разом лепестки - Цветок вмиг стал ему не нужен И сгинул вскоре от тоски. После мороза вёсен время, Придет он на поляну вновь В надежде видеть среди елей Ковер из желтеньких цветов. Но вместо них, он, огорченный, Узрит лишь облысевший мох, Ведь тот цветок, сгнить обреченный, Тогда издал последний вздох. Его мелодичный голос чуть было не сорвался на последней строчке, но, умело удержав тональность, Лютик таки выдавил из себя финальный куплет. Словам чутко вторила плавная музыка, и он, прикрыв глаза, тихо пропел абзацы еще раз, параллельно обмозговывая, стоит ли выступать с ней на сегодняшнем, так сказать, перфомансе у дочурки местного вельможи, как бишь ее, Милицы? Та, судя по словам одной прелестнейшей белокурой девы, Аннетты, вроде бы, с которой бард провел одну из самых жарких северных ночей, полной искр от пламени разгоревшегося костра танцующих в греховной страсти тел, та являлась жуткой поклонницей любовной лирики и его «умопомрачительного голоска». Признаться честно, Лютик не имел особого желания выставлять конкретно это свое сочинение на людской суд, уж больно личное начало скрывалось под заснеженным пологом метафор и аллегорий. Перекатывая на языке незатейливое слово «цветок», мужчина не заметил, как к нему подошла местная девица и еле слышно окликнула его своим тоненьким голосом. Он еле сдержался, чтобы не вздрогнуть и не выставить себя последним трусом на Континенте, вскинул голову, ища нарушителя своего спокойствия. Перед ним стояла девчушка, на вид лет семнадцати, не больше, малахитовые роговицы ее огромных, поистине огромных глаз блестели на полуденном солнышке, а обрамляли их веера пушистых ресниц. Она смотрела заинтересованно, неловко улыбаясь, разглядывала лицо барда, вдруг остановившись на его глазах. Лютик же, чуть смутившись из-за столь внезапного интереса к своей персоне, поставил в голове галочку под названием «с тобой, брат, что-то не так» и вмиг растянулся в привычной для себя улыбке. – Могу ли я узнать, чем обязан вниманию столь прекрасной юной леди, как Вы, такой скромный странствующий бард? – чарующе пролепетал он, легким движением склонив голову вбок, неотрывно глядя в манящую зелень. Девчонка, также не прекращая игру в гляделки с мужчиной, вдруг выдала: – Отчего ты заставляешь себя страдать? Лютик опешил. Он заморгал часто, глупо хихикнув в кулак, несколько нервозно спросил: –О чем ты? – Ты знаешь, - просто и ясно поведала странная девушка, – отпусти. И в следующий миг поэт сидел один, обреченно смотря перед собой, будто и не было никакой девы с чарующим взглядом и диковинными речами. Подняв опустившуюся вдруг в процессе разговора руку, крепко держащую драгоценный инструмент, он вдруг задумался: «А и вправду, чего это я? Черт с ним, с этим грубым, неотесанным, черствым чурбаном, лишенным каких-либо чувств ко всем, кто не Йеннифэр, разрази ее недержание. Жил без него раньше, проживу и теперь.» И, залившись смехом, принялся наигрывать мотив этой же песни, не испытав при этом ни единой эмоции в адрес ее главного героя. Позже он узнал, что та миловидная глазастая барышня – племянница здешней ворожеи, что и пришла к нему после его сверхуспешного выступления на празднестве в честь Милицы, лишь завидев, но скорее услышав отсутствие пыла и страсти в исполнении завсегда чрезмерно патетичного в своих концертах барда. Выслушав женщину, Лютик тяжело вздохнул и, попросив все же поблагодарить юную магичку за инициативу и предоставленный ему душевный покой хотя бы на такой короткий срок, засобирался в путь. И как только его нога пересекла городскую черту, ступив на протоптанную лошадиными копытами да колесами возниц тропу за воротами, насланные чары спали, а его нутро вновь обрело привычную ему тяжесть уже далекого момента расставания. А затем пришла тоска. Спустя полгода скитаний по Редании всегда веселый и жизнерадостный Лютик просто… заскучал? Так он думал, когда распевал в корчме с интригующим названием «Алхимия» Оксенфурта, в который таки пришел, но столь же быстро оттуда и слинял, стоило ему попасться на глаза рассвирепевшему, аки дикому медведю, муженьку какой-то графини, которую он по глупости своей сподобился охмурить энное количество лет тому назад. Так он думал, когда безучастно, больше по привычке и из надобности, чем от желания и наслаждения, втрахивал в дырявый матрас какого-то дешевого борделя с не менее дешевыми шлюхами рыжеволосую веснушчатую девку, грязно стонущую ему в ухо и больно царапающую нежную кожу на спине своими когтями, ничуть не распаляя огонь похоти в его… груди. Так он думал, когда, сидя на скрипучей кровати в одной из немногочисленных таверн провинциального Сидевирна во тьме неотрывно смотрящей миллионами звезд ночи, стыдливо ублажал себя, сжимая в руке член, и отчаянно надрачивал, тихо и жалобно выстанывая его имя и кончая с ним же на устах. И вот, твердо решив чуть задержаться в этом чудном спокойном городке с невероятно благодарной и, несомненно, разбирающейся в настоящем искусстве публикой, Лютик, тихо напевая мотивчик только что спетой баллады, поднимался в свою, уже успевшую стать привычной его взору комнату и мечтал искупаться в чистой кипящей водице, которую успел предварительно заказать у хозяина заведения, прежде чем, глубоко отклоняясь и подобрав с дощатого пола последние драгоценные его взору монеты, поспешил удалиться на заслуженный вечерний отдых. Нежась в обволакивающей неге горячей, пахнущей лавандой влаге, так приятно пощипывающей соскучившуюся по водным процедурам кожу, Лютик не заметил, как вновь погрузился в думы. Кто же знал, что он будет заниматься таким бесполезным и бредовым по сути своей делом, как самокопание? Кто же знал, что это ему так понравится. «Да ты мазохист, Юлиан, - ухмыльнулся мыслям менестрель, стоило только представить, как бы сложилась его жизнь, не попадись он тогда ведьмаку под горячую руку. – Может он оставил бы свою вздорную чародейку и остался со… со мной?» Мотнув потяжелевшей головой, он плеснул в лицо водой, пытаясь прийти в себя и прогнать бессмысленные мечтания. Чуть покряхтев, мужчина, держась руками за бортики лохани, нехотя поднялся, тут же вздрогнув всем телом от прошедшего сквозь разгоряченное тело холода помещения. Мелко трясясь, он на цыпочках добежал до свисающего с крючка полотенца, наспех вытираясь и закутываясь в ночную рубаху. Развалившись на застеленной непривычно мягкой кровати, Лютик устало прикрыл глаза, как вдруг навязчивый стук разрушил все его планы на ближайшую ночь. – Да кого там еще при-.?! – он нервно подскочил на кровати, недовольно зыркнув в сторону двери, вдруг осекся, завидев в темнеющем проеме его. – Геральт? Удивление сменилось радостью, а она же, будто лишь вскользь пронеслась по его сознанию, слегка задев, растворилась в волне обиды, разросшейся в груди поэта после их пренеприятнейшей ссоры во времена охоты на треклятого дракона. Он резко развернулся и, не ожидая от себя, дернулся к окну, вцепившись пальцами в покалеченный сыростью и временем деревянный подоконник, уставившись на сгущающиеся сумерки зимнего Сидевирна*. В грязном стекле вдруг появилось отражение нежданного гостя, и бард вздрогнул, едва на его плечо легла тяжелая рука бывшего друга. В одно мгновение его развернули к себе и в полумраке снятой комнаты блеснули карнеоловые всполохи радужки. И Лютик их заметил.

****

Геральт не спеша ехал на Плотве в поисках каких-никаких, но заказов. После того, как он прогнал от себя Лютика, люди стали все реже и, стоит сказать, менее охотно обращаться к суровому Белому Волку за помощью с ненавистными чудовищами, проклятыми последствиями от Сопряжений Сфер. Заказов мало и денег, соответственно, тоже не ахти, оттого и стал ведьмак скитаться туда-сюда по Континенту, как и в прежние стародавние времена, задолго до встречи с гиперактивным болтливым бардом, вечно попадающим в неприятности, но прославившего его на все Королевства. Уже почти неделю как он пересек границу Редании, держа свой путь прямиком из Каэдвена. Всячески избегая печально известный Блавикен, мужчина направился на юг, надеясь хоть там найти себе работенку. Обойдя стороной Новиград и Оксенфурт, точно зная, что в больших городах ему делать более чем нечего, а встревать в дворцовые неурядицы он не намерен, Геральт пустил галопом лошадь в направлении виднеющегося на горизонте городка над которым медленно выплывала бледная луна, освещая своим тусклым светом черепичную кладь крыш местных домов. Добравшись до поселения в считанные минуты, ведьмак спешился с Плотвы, тяжелой поступью подойдя к доске с объявлениями с еле теплящейся надеждой найти себе источник заработка. Пошарив задумчивым взглядом прибитые то гвоздем, то еще чем бумаги и не найдя ничего, что могло бы его заинтересовать, разочарованно фыркнув, он развернулся, взял поводья своей неизменной спутницы и повел ее через ворота, заступая на территорию некоего Сидевирна. Сегодня он определенно заночует в тепле. Отыскав средь узких мощеных улочек ближайшую забегаловку и убедившись, что хоть здесь ему по силам обеспечить себя кровом, Геральт зашел внутрь, усаживаясь за свободный, более-менее приличный столик около окна. К нему тут же подбежала молоденькая девчонка, сверкая хитрыми глазенками. – Чего изволите откушать, милсдарь? – протараторила она, дружелюбно улыбаясь хмурому посетителю. Ведьмак же, нисколько не переняв ее настроения, грубо буркнул: – Пива. И принеси что осталось от ужина. Не стушевавшись под грозным взором кошачьих глаз, девчушка кивнула и вмиг скрылась среди постояльцев. Быстро перекусив кроличьем рагу и запив все не таким отвратным, как успел было подумать Геральт, пивом он, не теряя времени даром, подозвал хозяина заведения, выведывая о наличии свободных комнат. Удостоверившись, что таковые имеются, он оплатил еду и ночлег и со спокойной душой направился на отдых. Во мраке коридора он пытался отыскать снятую им комнату, как вдруг, проходя мимо одной из дверей, его медальон тревожно завибрировал.

****

Лютика повалили на кровать, покрывая распаренное после мытья тело горячими влажными поцелуями. Сил отбиваться не было, да и не так уж ему и хотелось. Пускай. Будь, что будет. Разве не этого он желал, удовлетворяя себя одинокими ночами, отказываясь проводить их с развязными дамочками всех мастей, и разве не об этом он мечтал буквально пять минут назад, нежась в лохани с водой? Именно об этом. Нет смысла изображать отвращение, то и дело отворачиваясь от манящих губ, нет смысла с силой упираться дрожащими руками в мощную накаченную грудь, к которой то и дело годами он желал прильнуть и не отпускать, обняв ее обладателя крепко-крепко, сцепив пальцы в замок на чужой широкой спине. И пусть он получит его любовь хотя бы такую. Хотя бы от существа, прикинувшегося Геральтом. Поэт зажмурил глаза, в глубине души надеясь, что допплер, или кто это вообще, он искренне не ведал, наигравшись с ним, как с куклой, не сожрет его ненароком, вдруг проголодавшись, как богомолиха после плодотворного совокупления с самцом-смертником. Подставляясь под непривычные ласки, Лютик представлял, как все это делает с ним его ведьмак, настоящий ведьмак, как жарко целует его в уста, больно прикусывая и оттягивая нижнюю губу, как вылизывает, а затем вгрызается острыми клыками в нежную шею и область ключицы чуть ли не до крови, а потом вновь нежно проводит языком по горящей огнем коже, извиняясь за оставленные метки. Как его крепкая рука, оттягивая панталоны, проводит шершавой, покрытой мозолями ладонью по его вставшей плоти, размазывая по всей ее поверхности вязкую смазку, а он, словно неуклюжий девственник, жалобно вскидывает бедра навстречу дарующей наслаждение руке, прося большего и стыдливо пряча взгляд лазури глаз в сгибе локтя. Бард с хрустом в спине выгнулся, как только в нем оказался скользкий от масла палец, плавно проскальзывающий все глубже в его нутро. Существо лишь усмехнулось уголками губ, стреляя в мужчину искрами то и дело поблескивающих в темноте красным глаз, вдруг снова прильнув к нынешнему любовнику поцелуем, совместно с этим резво двигая внутри того пальцем, плавно добавляя второй. Призывно застонав в чужие губы, Лютик охнул, когда пальцы вдруг пропали, а ночной гость испарился во тьме Сидевирна, отворив настежь окно и впуская в комнату морозный воздух. Едва отойдя от накрывшего удовольствия, менестрель больно вжался спиной в короткую спинку кровати, приметив, что спугнуло неудавшегося любовника. В двери, с мечом наперевес, стоял самый что ни на есть реальный Геральт, мать его, из Ривии, тяжело дыша и грозно зыркая сверкающими желтыми глазищами по комнате в поисках чудовища. Заприметив чуть трясущегося на кровати человека, ведьмак сделал шаг вперед, собираясь было бегло объяснить, зачем тот, собственно, ворвался в чужую обитель, как он внезапно оторопел, не двигаясь с места. – Лютик? – Г-геральт?

****

– Черт, идиот, - сокрушался Белый Волк, меря шагами комнату, едва успев опомниться от шока внезапной встречи, – это был сраный мать его за ногу суккуб! Чем ты думал, сука, членом?! Лютик сидел на краю измятой кровати, не глядя в сторону ведьмака и тупо улыбаясь, заставляя Геральта вспыхивать все сильнее с каждой проведенной с ним наедине минутой. Глупость и беспечность барда его поражала настолько, что хотелось ему хорошенечко вмазать по причинному месту, так и тянущему того на сексуальные приключения, теперь уже столь нестандартного характера. Раздраженно рыкнув, мужчина остановился, чутким слухом уловив всхлип. – Лютик? Не поднимая глаз, тот вдруг заговорил: – Я… знал, что это была нечисть. Не суккуб, конечно. Откуда мне было? Ты не говорил мне о них, знаешь ли, - проворчал сквозь то и дело катившиеся по щекам слезы поэт. Злость забурлила в ведьмаке с невиданной силой. – Тогда какого хуя ты безропотно позволил этой твари трахнуть себя?! – сорвался он на басистый крик. – Эта дьяволица могла выжрать всю твою душу за один присест, придурок безголовый! – Я подумал, что смогу…- заметно помедлив, отозвался Лютик робко, с силой комкая в вымокших потом ладонях простынь, но вдруг собравшись духом, выдал прямо и без страха, – что смогу переспать с тобой, Геральт. Хотя бы таким своеобразным образом. Конец фразы он прошептал настолько тихо, почти губами, что Геральту пришлось напрячь свой чуткий слух, чтобы хоть что-то уловить. И как только у него это получилось, он ошеломленно замер, не в силах вымолвить и слова. «Так она что же, в моем образе пред ним явилась?» – пронеслось в голове у ошарашенного ведьмака. А бард, лишь горько усмехнувшись его реакции, прошептал: – Хотя бы… хотя бы так, да. Затянувшееся молчание собеседника уже не напрягало. Лютик знал, что тот уйдет. Снова бросит его, ведь это для него далеко не в новинку. Зачем же ему тут оставаться, коли по городу бродит прерванная на самом пикантном неудовлетворенная суккубиха? – Ты все-таки феерический идиот, Юлиан, - проворчал Волк, прежде чем неловко обнять тут же уткнувшегося в его ключицу менестреля, положив острый подбородок на обрамленную мягкими волосами макушку, вслушиваясь в чужие жалобные всхлипы и поглаживая того по подрагивающей спине. Что ж, с чувствами барда, как и со своими, он определенно разберется. Но это все потом. А сейчас Геральт твердо решил, что больше эту бедовую башку он от себя никуда не отпустит.