Целуй меня или убей. Что выберешь?

— Ненавижу тебя. В глазах Санзу — почти что лёд, голубой и прозрачный, будто из самого сердца айсберга. И совсем немного безумный блеск, так и отплясывающий на кристально чистом белке, яркий и неестественный, совсем как сам бандит. Ран только нахально усмехается в очередной раз — уголок влажно блестящих губ едва уловимо вздрагивает, и даже это малое движение не ускальзывает от внимания напарника, и тянется под острым углом вверх, сминая кожу в мягкие складки, — но по-прежнему продолжает смотреть на соратника всё таким же пытливым взглядом, где кружатся в страстном танце азарт и вызов.  — Ненавижу. Блять, и угораздило же меня вот так вот подохнуть рядом с тобой… С такого ракурса он больше похож на фарфоровую куклу, нежели на живого человека, — восковая бледная кожа, наверное, твёрдая, как драгоценный перламутр, ярко-розовые волосы, жёсткие и неестественные на ощупь, и эти глаза, больше напоминающие стеклянные шарики, вставленные в пустые глиняные глазницы. Кажется, одно неосторожное движение — и искусственное глазное яблоко с пронзительным звоном разобьётся о пол, разбрызгав мелкие осколки, о которые Хайтани, наверное, даже не против будет порезаться. А под жестким керамическим веком так и останется зияющая дыра, будто входное отверстие пули, за которой лишь бездонная чернильная пустота, где гаснут мечты, где меркнут воспоминания, где уже давно нет места свету. Ну просто аллегория души Харучиё.  — Ты ещё не умер. Пока что. — голос преступника как всегда высокомерно невозмутим и самую малость насмешлив. Обволакивает с ног до головы, будто погружение в солёный океан — спокойный, пусть его поверхность и сплошь изрезана мелкими волнами. Будто его совсем не касается происходящее, будто он где-то далеко, там, на глубине. Даже поразительно. А ведь розоволосому всегда казалось, как только у Бонтена чуть подгорят крылышки, братья первыми побегут, как последние помойные крысы, спасать свои никчёмные шкуры. Браво, Хайтани! Вы всё же оба сумели удивить Санзу! Кто бы, блять, мог подумать?! Приятно или неприятно ему своё удивление — это уже совсем другой вопрос, который, впрочем, никто, никогда и никому задавать не будет. Просто очень не хочется получать на него ответ, это сложно и неприятно, это худшая из неопределённостей. Да… кто бы мог подумать, что однажды из всей верхушки Бонтена в живых останутся только они — цепной бешеный пёс Сано Манджиро и полноправный король Роппонги. В живых, всем чертям в угоду и назло, казалось бы, всему миру, что разом обернулся против них. Но они выстояли вместе и поодиночке, рука об руку и друг против друга, сумели выжить и даже показать свои остро заточенные зубки. Выжить? Ха! Скорее отсрочить неминуемое, пугающее и, что там таить, такое привлекательное. Когда сама твоя жизнь превращается в ад, смерть становится чертовски соблазнительным вариантом, единственно правильным и уместным.  — Твоя очередь, ублюдок, — с особым нажимом шипит Харучиё, едва ли не выплёвывая слова в лицо ненавистному человеку. Хайтани пьяно улыбается и без лишних слов берёт в руку леворверт, чувствуя его тяжесть и приятный металлический холодок. Задурманенный пурпурный взгляд скользит по гладкому железу, блестящему, словно ртуть, и такому же смертоносному, и замирает, остановившись на своём искажённом отражении, заставляя бандита чуть задуматься, но ненадолго — к моменту, когда его палец, мягко очертивший дорожку от курка по стволу, достигает дула, у него уже не остаётся никаких вопросов. Ран одним быстрым движением приставляет револьвер к виску и, будто действуя совершенно автоматически, спускает курок. Всего на один краткий миг дыхание замирает у обоих, оставаясь ядовитым плотным паром в лёгких. Раздаётся короткий механический щелчок, разорвавший их молчание всего на долю секунды. Снова повезло, снова проигрыш. Мужчина, что даже не дрогнул, пока целился в собственную голову, устало прикрывает глаза и выдыхает, опуская руку с зажатым в ней пистолетом на пол. Санзу издаёт раздражённый стон и грязно ругается себе под нос, но, впрочем, так, чтобы собеседник его обязательно услышал. Алкоголь всегда знатно развязывал ему язык.  — Похоже, смерть меня терпеть не может, — невинно пожимает плечами старший и запускает пятерню в волосы, чуть растрепывая их, позволяя отросшим крашеным прядям запасть на лицо. Харучиё зло фыркает и уже привычным движением лезет в карман брюк, выуживая оттуда небольшой металлический футляр. Он прекрасно знает, что там пусто, но пальцы, действуя уже сами по себе, всё равно приподнимают крышку, позволяя увидеть сплошную пустоту внутри, где на серебристой глади пляшет лишь отблеск оконного света. Чуда не произошло, и, увы, уже никогда не произойдёт. Только не для них двоих. Уже ненужный футляр отлетает в сторону, звучно врезавшись в стену. Ран провожает его чуть удивлённым взглядом, но его интерес догорает куда раньше, чем предмет соприкасается с твёрдой поверхностью. Хотя, стоит признать, видение Санзу, у которого закончились его таблетки, — то ещё редкое зрелище. Ну это просто как сидеть в первом ряду и смотреть спектакль жанра «драма», где главный актёр — Санзу Харучиё. Хайтани и не пытается сдержать смешок, по дрожащим ладоням и плотно поджатым желвакам понимая, что совсем скоро у напарника начнётся лютая ломка, вполне способная свести его в могилу и без постороннего вмешательства (Это же так упрощает ситуацию! Буквально делает её бесполезной и ненужной, сводит на нет все их старания и попытки!), который не прерывается даже тогда, когда рядом с его головой в деревянный стол врезается пуля. И снова смерть просчиталась с траекторией и обошла стороной. Как же глупо. На самом деле, как оказалось, смерть их обоих не слишком-то жалует. Иначе это бы не затянулось на столько времени. Смерть, дамы и господа, — это худшая любовница для преступника, она меркантильная и эгоистичная сука, которая будет рядом вроде и всегда, но в самый ответственный момент обязательно кинет на произвол другой не менее вредной сволочи. Судьбы, а от неё, как известно, не сможешь убежать уже ты, как ни пытайся. Хайтани всегда это знал, однако всё равно не может сейчас выдохнуть это душащее чувство обиды, плотно засевшее где-то на подкорке разума, выжигающее там одну единственную мысль. Вот же невезение! Жить не умели правильно, так теперь ещё и умереть по-человечески оба не могут. На первый неискушённый взгляд может показаться, что судьба поразительно благосклонна к преступникам, но вот на второй уже становится ясно — она просто издевается, продолжает своё извращённое шоу. Бонтен пал, это уже очевидно как дважды два, раскололся на крупные кровоточащие осколки, а Ран и Санзу тщетно пытаются балансировать на них, на жалких остатках того, что было возведено годами тяжелого труда, на что были положены их жизни. И всё рухнуло как карточный домик, когда на него попытались поставить ещё одну карту. Ранее — опаснейшая преступная группировка всея Японии, с ней считались, её боялись. А теперь что? Два пьяных неудачника, запершиеся в одном из кабинетов главного штаба организации. Непрекращающийся визг полицейской сирены. Пара пустых бутылей дорогущего виски. Два револьвера, в барабане каждого из которых по одной пуле. Смертельная игра, которую никто из них не может прекратить вот уже столько времени. Лукавство. На самом деле, началась она не сегодня и не вчера — намного-намного раньше, когда оба они, пойдя на поводу у детской невинной шалости, свернули на свои кривые дорожки, которые в итоге привели их к этому самому моменту. Бутылей вовсе не пара: пустых — пара, а вот ещё не початых — целая полка. Револьверов не два, их восемь — по одному от каждого руководителя с гравировкой его инициалов. С некоторых даже ещё даже не стёрли запекшуюся кровь. Помнится, в день основания Бонтена это стало чем-то вроде символа равенства и, насколько это возможно в их случае, братства. Чёрт, будто уже тогда предполагали, что кто-то однажды захочет сыграть в русскую рулетку! Собственно, в этом заключается ещё одна ложь. Игра Санзу и Хайтани совершенно не похожа на классическую рулетку. Это, скорее, — прятки, догонялки, соревнование, кому быстрее удастся убить себя и кого больше любит жизнь. Только вот никто не торопится подводить итог, никому не хочется это прекращать, пусть времени с каждой дополнительно прожитой секундой становится всё меньше.  — Мой черёд, — Харучиё продолжает играть в равнодушие. Даже забавно, а ведь его все считали самым спесивым и взбалмошным из всей верхушки. Ну перед кем он строит эту святую невинность? Рану приходится прикусить язык, чтобы только не спросить вслух, и он только наблюдает, как мужчина ударяет ребром ладони по барабану, заставив его покрутиться, и, широко раскрыв рот, приставляет дуло к глотке. Чертовский сексуально. Напарник заворожено наблюдает за происходящим широко распахнутыми глазами, отчего розоволосый заметно хмурится и прожигает его ненавидящим взглядом из-под полуопущенных ресниц. И снова осечка, Ран на это только судорожно выдыхает. Это уже становится очень плохой тенденцией. Капелька вязкой слюны стекает по стволу к самым пальцам. Бандит едва не воет от злости и делает очередную крутку барабана. И снова стреляет. И снова. И снова крутка. И, мать его, снова… Снова смерть щадит его, оставляя в руках жизни. Хайтани не останавливает его, только удобнее приваливается спиной к письменному столу, чувствуя, как где-то внутри черепа эхом застревает короткое и облегчительное: «пронесло». Санзу со злостью отшвыривает бесполезное оружие, металл тихо звенит, ударившись о пол. В голубом взгляде сверкает что-то едва уловимое, животное и первобытно-дикое, но такое естественное и правильное. Страх смерти, мужчина буквально упивается им и своими ощущениями, разом обострившимися до предела. Адреналин обжигает вены изнутри, злость и обида палят с всё нарастающей силой, но вот пальцы холодеют от ужаса. Впервые за долгое время не затуманенный наркотиками разум работает на догорающем пределе своих возможностей — это как второе дыхание, возникающее, только когда подходишь к грани и пытаешься сделать всё возможное, лишь бы получить поблажку от смерти. Мозг буквально вопит бежать и спасаться, кровь закипает, нервы будоражатся в возбуждении, отчего пальцы дрожат в мелком треморе. Но холодный ум тут же парирует: бежать некуда и некогда. Да и не получится, точно не перед чёртовым Раном, что сидит, развалившись на полу, лыбится и безмятежно покручивает ствол на пальце. Да, уж. У нормальных людей явно не возникает в голове лишних мыслей, когда срабатывает инстинкт самосохранения, а к виску жмётся холодное дуло. Собственно, у нормальных людей в принципе не случается ситуаций, когда приходится прижимать к виску дуло просто потому, что ебанный Хайтани так предложил, а ты снова не смог ему отказать. Вот только Санзу ненормальный. Харучиё ни за что не признается в этом, но такое завершение истории Бонтена даже кажется ему наиболее правильным. Только вот до ужаса затянутым. Мужчина хватает стоящую рядом бутылку виски и подносит к губам, но так и не делает ни одного глотка и поднимает сосуд над головой. Холодный алкоголь струйкой стекает по яркого цвета волосам, смачивает сухую кожу, неебически жжет глазные яблоки, пачкает рубашку. Розоволосый гортанно рычит и трет глазницы костяшками пальцев, не забыв перед этим разбить бутыль об угол книжного шкафа, к которому он прислонился. Когда он вновь поднимает взгляд на соратника, в его покрасневших глазах вспыхивает истинная ненависть, а Хайтани лишь делает в голове очередную пометку, что такое выражение лица тому чертовски идет.  — Да сколько это ещё будет продолжаться?! Заканчиваем! — Харучиё резко подскакивает с пола, подхватывая один из револьверов, и срывается в сторону соратника. Вторя его движениям, Ран тоже поднимается на ноги, уже на ходу раскручивая барабан. Так они и замирают посреди кабинета, держа друг друга на мушке. Рука Санзу плотно сжимает воротник чужой рубашки, где от резкого натяжения уже отлетела верхняя пуговица, а вторая до побеления костяшек стискивает огнестрел. Холодное пустое дуло скользит по нежной коже шеи от ямочки меж ключицами, очерчивает тату с эмблемой организации, выпирающий кадык и останавливается на подбородке, как всегда идеально выбритом и гладком. Санзу, конечно же, чувствует, как ему в грудь упирается смертоносный прицел, но так и не может оторвать взгляд от лица, что теперь так близко к его собственному. Да уж. Многие считают, что розоволосый номер два — самый безумный член Бонтена, но это, пусть и несильно, но всё же разнится с истиной. Бандит, конечно, полный псих, но зато не сумасшедший, в отличие от того, кто теперь стоит напротив него и прожигает этим довольным взглядом, где уже давно не пляшут черти, уступив место самому дьяволу. Говорят, в тихом омуте черти водятся. Так вот: в омуте Хайтани Рана черти успешно топятся, вешаются, устраивают жертвоприношения, кровавые оргии, и кто знает, на что ещё способны его бесы. Адекватность старшего из братьев — это лишь талантливо и деспотично контролируемое безумие. Тут ему стоит отдать должное. Держать своих демонов в узде, притворяясь нормальным человеком, — до ужаса сложно. Уж Харучиё это точно знает, проходил в юности.  — А я уже думал, снова поцеловаться хочешь, — Ран издаёт короткий смешок, с нескрываемым обожанием бесстыдно рассматривая чужое лицо, так и пышущее злостью и ненавистью, и сильнее надавливая стволом на его грудную клетку. И снова поражается красоте этих призрачных голубых глаз, где теперь появляется ещё и некоторая растерянность. Мужчина криво поджимает губы, растянутые крестообразными шрамами по бокам, и только сейчас понимает, насколько опозорился. Он не может спустить курок. Новая порция злости и сомнений всасывается в отравленную алкоголем кровь и ударяет в голову, отчего преступник едва ли не рычит. — Почему бы и нет, кстати? Конец всё же. Вот так всё и должно было случиться? Майки создал Бонтен, провозгласил себя королём, повёл за собой людей, как оказалось, только для того, чтобы потом так бездарно и глупо умереть. Чтобы потом так бездарно и глупо закончилась история самой опасной криминальной группировки Японии, и этот конец — те единственные две пули, которые просто обязаны сегодня попасть в цель.  — Ну же, Санзу, — всё так же посмеиваясь, тянет бандит. — Целуй меня или убей. Что выберешь? — Ран чувствует, как дуло револьвера сильнее вжимается в кожу, надавливая на пульсирующую сонную артерию. Один выстрел — и ему конец, захлёбывание в собственной крови обеспечено. Но он совершенно спокоен, чем только сильнее злит напарника. Ведь знает, что этот строптивец способен только на один вариант. Они оба это прекрасно знают. Харучиё как никогда похож на сломанную куклу. Ну а чего ещё ожидать от ручной собачонки Майки? Он слишком привык выполнять чужие приказы, чтобы самому суметь принять такое подавляющее в своей простоте решение. Но вот его король мёртв, погасший лучик уже не светит в тёмном тоннеле, а нить Ариадны оборвана на полпути. Марионетка растеряна, ведь никто больше не дёргает за леску, не направляет, не указывает, что делать, а голос фальшивого механического сердца слишком тих, чтобы внять ему. Мужчина только раздражённо поджимает челюсть, отчего отчётливо слышен зубовный скрежет.  — Понятно. Не хочешь выбирать, когда оба варианта так привлекательны? — тот уже в открытую насмехается над младшим. — Тогда я сделаю его за тебя. Ран чуть склоняет голову, чувствуя, как при этом движении ствол начинает сильнее давить в шею, и медленно приникает к губам напарника, ощущая их напряжение и сухость. Санзу заметно теряется, но ненадолго. Рука сильнее оттягивает ткань чужой одежды, пока розоволосый упорно пытается сохранить самообладание. Чёрта с два он проиграет этому ублюдку в его очередной дурацкой игре. Губы Рана, на удивление, мягкие, можно даже сказать, нежные. Бандит целует осторожно, трепетно, но даже так младший понимает, что даже сейчас тот улыбается. Обманывает, гад. Точно знает подход. Мужчина хмурится, до боли зажмуривает глаза, пытаясь сделать благословенный вдох, что ему удаётся, только когда Хайтани чуть отстраняется: губы исчезают, но вот ощущение чужого присутствия и тепла — нет. Лишь фантомное воспоминание, медленно рассыпающееся дымкой в подсознании и смешивающееся с темнотой. Печально, даже немного обидно. И это конец, такой вот конец. Последний день двух руководителей Бонтена, их последние выстрелы и возможности. Признать своё поражение и отбросить гордость до ужаса трудно. Хотя, что уж наступать на горло, на котором уже затянута петля? Харучиё распахивает глаза и встречается с лиловым взглядом напротив, где так и плещется спокойствие и отсвечивают искорки уже привычного озорства, которые не может загасить даже близость смерти. Вот за эту парадоксальную и странную тягу к жизни его, наверное, можно полюбить и одновременно возненавидеть, что бандит успешно и сделал. Сразу оба пункта, продул по всем фронтам. А, бля, к чёрту! Когда Хайтани снова прикасается к нему губами, Санзу отвечает, пылко, страстно, влажно, так, как умеет только он. Рана это ничуть не сбивает с толку, и преступник только углубляет поцелуй, подслащённый жгучим вкусом дорогущего пойла, проникая языком в чужой рот и начиная там вовсю хозяйничать. Розоволосый мычит от возмущения, но его попытки взять на себя контроль не увенчиваются явным успехом. Ему это нравится, но, блин, не признавать же это так просто?! Такой тихий, задавленный голос заставляет старшего только плотнее сжать на чужом затылке волосы, вопреки ожиданиям мягкие, хоть и мокрые от пролитого алкоголя, будто в попытке успокоить. Да и сам номер два оказался не таким уж «кукольным» на ощупь: губы мягонькие, кожа тёплая, а глаза с чуть подрагивающими светлыми ресницами с такого ракурса уже не кажутся неестественными. Рука, сжимающая револьвер у чужой шеи, расслабляет холодные пальцы и скользит по тёплой коже, вызывая на ней мурашки. Пистолет с негромким стуком падает к их ногам. Харучиё легко, свободно, будто одно-единственное касание исцелило его от страха, помогло принять свою смерть. Больше не сдерживаясь, он пребольно впивается зубами в нижнюю губу соратника, нещадно раскусывая её, как спелую вишню. Давно мечтал так сделать. Вау, теперь у поцелуя не только вкус Рана и виски, но и металлический крови. Хайтани только растягивает окровавленные губы в широкую ухмылку и в отместку толкает того в грудь, заставляя стукнуться затылком о полку книжного шкафа. Боль вспыхивает лишь на мгновение, мужчина сдавленно шипит, но этот звук утопает в новом поцелуе, голодном, требовательном, будоражащем. Старший снова и снова сминает чужие губы и грубо, и мягко, показывая обе свои грани. Всё равно больше такого не повторится, а напоследок можно и нежным побыть. Санзу всё сильнее расслабляется в чужих объятиях. Его пальцы мягко спускаются вниз, останавливаются в области груди, где чувствуется бешеный пульс. Просто он такой человек, ему катастрофически необходимо что-то чувствовать, только на этом и держалась всё это время его грязная порочная жизнь. Сердце, кстати, не обманешь. Ран тоже в ужасе. Ему чертовски больно, он ведь потерял брата. Последние остатки здравого ума утонули в этой боли. Харучиё желает отплатить ему, помочь заглушить это чувство. Никто не хочет умирать. Но никто не должен сегодня выжить. Этакая дилемма века. Хорошо… Так приятно, что в этом моменте хочется утонуть. Но, увы, всё хорошее имеет одно гадское свойство — заканчиваться. Прикрытые от удовольствия голубые глаза резко распахиваются, розоволосый невольно отстраняется и смотрит вниз на свою рубашку. Да, когда в твоей груди образуется дыра, соблазн посмотреть вниз резко возрастает. Выстрела он даже не услышал, хоть и прозвучал он оглушительно в этой тишине.  — Так и быть, отдаю свою победу тебе, — Ран даже не меняется в лице, а голос все такой же спокойный и уверенный. Выстрел оказался козырным. Подумать только, ещё одна попытка, и он бы ушёл из этой жизни как победитель. На белой ткани расцветает кровавый цветок, распуская свои ядовитые лепестки всё больше. Бандит пошатывается, опирается на шкаф и, изогнувшись, прижимает руки к груди, будто пытаясь удержать буквально вытекающую из него жизнь. Никто не хочет умирать, даже если понимает, насколько это необходимо. Хайтани нервно дёргается, недовольно хмурится и, не сдержавшись, хватается за чужой подбородок, приподнимая бледнеющее лицо с медленно гаснущим чуть удивлённым взглядом на себя. Естественно, удивлён. Столько раз избегал смерти, но вот она его догнала, просто, подло и глупо. Ран хочет увидеть это. Ему не довелось увидеть смерть никого из коллег, даже когда умирал Риндо, его не было рядом. И теперь он желает узреть это собственными глазами — как жизнь покидает бренное тело, как холодеет кожа и закатываются эти кукольные глаза. Больно, конечно, тяжело видеть его таким, но они оба знали, что сегодня один из них точно переживёт другого.  — Наконец-то избавлюсь от тебя… — едва слышный хрип прерывается кашлем, когда нижний ряд зубов окрашивается красным, а по подбородку начинают бежать кровавые дорожки. Хайтани нервно сглатывает и вновь прижимается к его губам, отчаянно, умоляюще, в последний раз, будто выпивая из напарника последние остатки ускользающей легко и без сожалений жизни. Кровь жидкой медью заполняет рот, поэтому ему, чтобы не прерывать поцелуй, приходится обильно сглатывать её. Будто перенимая чужую душу. Розоволосый, неловко елозя уже плохо слушающимся языком в ответ, в последней попытке тянется к лицу соратника, но успевает лишь мазнуть пальцами по щеке, легко и невесомо. Что он хотел сделать? Ударить? Прикоснуться? Никто и никогда уже не узнает. Безжизненное тело обмякает в крепких руках, и только это даёт бандиту понять — пора остановиться, целовать труп уже нет смысла. Он остался последним из Бонтена. Губы чуть дрожат, пока по ним ещё стекает тёплая алая влага. Мужчина тяжело сглатывает, всё чувствуя этот отвратительный и такой приевшийся вкус, и бережно опускает безжизненное тело товарища на пол, подметив одну забавную, на его взгляд, вещь. Теперь-то Харучиё точная кукла — и кожа белая, как настоящий фарфор, и глаза пустые, как шарики из стекла. Получил, наконец-то, то, чего ему так недоставало при жизни. Это ли не достойный конец? Хайтани как-то бережно — даже не веря, что делает это — расправляет ярко-розовые пряди, оглаживает рукой ещё теплые недавно целованные губы, стирая с них кровь, щёки, грубые бороздки шрамов, оставленные после неудачной попытки сделать улыбку Глазго, так, как это делают только любовники или по-настоящему любящие люди. Чушь это всё. Любил бы — не убил. И плевать, что смерть в их случае — благословение божье и путь на пьедестал победителя. Мужчина с нежной грустью касается кончиком пальца чужой шеи, где уже не пульсирует сонная артерия, проводит до самой ключицы и глубоко вздыхает, чуть улыбаясь с некоторой ностальгией, будто этот человек мёртв уже давно. И думает лишь о тех всех вещах, которые не успел сделать и сказать. Нитки на пуговицах рвутся очень легко, когда руки преступника хватают ткань и грубо растягивают её в разные стороны. У Харучиё красивое тело — стройное, но с заметными мышцами, сплошь в шрамах. Только вот входное отверстие пули всё портит. Ран, наплевав на все нормы приличия, категорически запрещающие подобным образом обращаться с мертвецами, медленно опускает голову, прижимая ухо к ребру, и только тогда он чувствует некоторый покой на душе. Всё же пережил этого психопата, удивительно.  — Ха-ру-чи-ё, — кажется, он впервые называет того по имени, звук которого так легко минует губы. Кожа пока тёплая, кровь не свернулась, и продолжает течь, пачкая его щёку и щекоча ушную раковину. Пульса, естественно, нет. Тишина давит, и бандит чувствует острую необходимость прервать её. — Поздравляю, ты выиграл эту блядскую игру в смерть. Слышишь? Выиграл. А я проиграл. Первый и последний раз в жизни… А впрочем, знаешь, проигрыш тебе стал моей величайшей победой, — старший шепчет это в самое его ухо, будто надеясь, что он всё же сумеет расслышать. Как же это ненормально… Хотя, если так подумать, сложно остаться нормальным в сложившейся ситуации. Когда мир вокруг окончательно слетает с катушек, лучшее, что ты можешь для себя сделать, — это сойти с ума вместе с ним. Только так люди и выживают — они адаптируются. А Хайтани сумел прожить достаточно долго для преступника. Но всему хорошему всегда приходит конец. Мужчина поднимается на ноги, чуть пошатываясь. За окном светит солнце, там весна и свежая зелень, там жизнь без хлопот и бед. Идеальный день, чтобы умереть. Визг полицейской сирены больно бьёт по ушам. Ран не знает, сколько машин уже припарковалось под их окнами и сколько «мусоров» уже прочёсывают периметр особняка, но слишком чётко осознаёт, что время уже давно на исходе, а каждая новая минута — это подарок. Бандит делает долгий глоток из своей бутыли, смывая изо рта этот мерзкий вкус и чувствуя, как он сменяется согревающим жжением, после чего ставит её на стол. Он же не дикарь какой-нибудь, в отличие от некоторых. Чужой револьвер тяжёл, ведь его барабан заряжен до отказа. Рука заметно дрожит, и Ран даже слегка радуется, что никто не видит его в такой момент. Никто не видит в его вечно спокойных глазах этот непередаваемый ужас. А хотя… Страх смерти — это страх лишь на одну секунду. Когда сюда вломятся, полиции останется лишь констатировать гибель двух последних лидеров организации. На Хайтани, конечно же, повесят убийство. Но, да ладно, это уже будет посмертно.  — Избавиться от меня, значит?.. — Ран криво и наигранно усмехается, продолжая играть спектакль одного актёра и не позволяя себе даже в такой момент потерять лицо, пусть его и наблюдает всего один-единственный зритель. — От меня так просто не отвертеться. До встречи в преисподней, Харучиё.