Доля

Если я люблю тебя, это факт или оружие? © Маргарет Этвуд «We Are Hard on Each Other»

Нет любви большей, чем любовь, которую испытывает волк по отношению к овце-которую-он-не-ест. © Элен Сиксу «Stigmata: Escaping Texts»

Когда человек душит тебя тем, что сам считает любовью, то, даже если кажется, что тебе перекрывают кислород, ты, по крайней мере, чувствуешь, что находишься в чьих-то объятиях. © Лиза Таддео «Животное»

      В конце концов, всё должно было закончиться именно так, разве нет? Его кровью и её страхом, его гневом и её порчей. Плесень, расползшаяся и просочившаяся через слои тяжёлого бетона, как мазут сквозь горячий песок, въевшаяся в кости и мышцы, отравившая кожу, волосы, зубы, ногти, — осквернившая всё тело. Застоявшаяся гниль, проникшая в вены.       Судьба, как известно, бывает на редкость безжалостной.

***

      Было прохладно, и ноги путались в траве, покрытой росой. Кроссовки были явно не для хайкинга, простые и тряпичные, а потому быстро намокли и испачкались. Недавно пролился дождь — и на опушке, и у кромки миниатюрного озера, приютившегося на западной стороне леса, и в самом лесу Хару то и дело подскальзывалась на мокрой зелени или мшистых, обточенных временем камнях, торщачих из земли, как крупные моляры.       Но она продолжала бежать. Отбив себе локоть и колени, чуть не влетев лбом в несколько деревьев, Хару бежала так, как никогда раньше в своей жизни.       Ночь уже почти опустилась на остров, натянув тёмное одеяло на небо и прибив на него звёзды, точно гвозди. В этом небе сиял полумесяц, но его лучи не доставали до дороги, которую с таким усердием вытаптывала себе девушка. Хару продолжала бежать, превозмогая боль в коленях, локте, больших пальцах ног. Хваталась за молодые и тонкие стволы чёрных сосен и редких пихт, чтобы помочь себе забраться по склону вверх или не покатиться кубарем вниз с него же. Ветки смешанного и уже одетого в осеннее убранство леса то и дело тянулись лапами к ней, будто пытаясь задержать на месте, притянуть к земле. Хару резко выдёргивалась из их неприветливых объятий.       С каждой минутой воздух вокруг становился всё прохладнее. На Хару была лишь тонкая пижама — штаны, майка, — и те самые кроссовки на босу ногу. Если она замедлится, то начнёт замерзать. И она знала, что рано или поздно, это произойдёт. Она выбьется из сил, через полчаса или час, но это случится. У неё попросту не хватит мочи пробежать весь путь на одном дыхании. Хару даже не знала, сколько ей нужно бежать. Лес впереди казался бесконечным.       Она слышала крики позади. Громоподобные голоса эхом летели ей в спину, и она только прибавляла скорость, делая невероятное усилие над собой. Сейчас ей нужно было лишь время — опередить их настолько, чтобы потом залечь где-нибудь в глубоком овраге или зарыться в листве. Казалось, Хару была готова и со скалы прыгнуть, лишь бы не возвращаться обратно.       Обратно в тот замок. Обратно к чудовищам. Обратно во тьму. Темнота леса была предпочтительнее.       Голоса раздавались далеко, но хотелось совсем их не слышать. Заткнуть уши, лечь на спину и орать во всю мочь от безысходности и безвестности. Истерика бурлила в груди, подобно горячему бульону, подкатывала комком тошноты, но Хару сжимала кулаки и упорно прорывалась дальше. Она молилась, сама не зная, кому. Каннон? Мученикам из Нагасаки? Просто тихо бормотала:       — Умоляю, пожалуйста… Пожалуйста, не дайте мне упасть…       Боги и святые её не услышали. Минут через десять Хару споткнулась о большую корягу и полетела грудью вперёд, даже не успев выставить руки перед собой. Весьма нехореографично растянувшись на полотне из пожухлых, покрытых влагой и грязью листьев, она еле переборола подспудное желание так и остаться лежать на земле. Усталость всегда играет в паре с ленью, когда останавливаешь движение, работая на износ. Хару знала это чувство с детства, с первых уроков танцев и гимнастики. Оно почти её настигло.       Когда она с тяжёлым вздохом перевернулась на бок, откинув спутанные волосы с лица, то на глаза ей попалось что-то яркое — тёмное пятно на светлом фоне. В потёмках алый цвет казался почти чёрным. Её пальцы, ладони и запястья были перепачканы в крови. Кровь уже подсохла и кожа под ней стала будто старушечьей, заскорузлой.       Там, в комнате, на старом, но дорогом наборном паркете, тоже была кровь. Много крови. Это позже Хару узнает, что в среднем в теле человека содержится от четырёх до пяти литров, и абсолютно ничего не почувствует. Чистый академический интерес.       Но тогда ей казалось, что из Занзаса вытекло все десять.

***

      За сутки до этого.       Возможно, сегодня настал тот самый день. Прошло уже четыре месяца, стоило попробовать.       Хару проснулась ровно в восемь, как по будильнику, хотя будильника в этой комнате отродясь не водилось. Зато полгода назад над дверью висели часы — разбились.       Она слегка потянулась, поворочалась минут пять, поглядела в потолок с потрескавшейся изысканной лепниной, повернулась на бок и уставилась в зеркальную дверь шкафа, увитую тонким перекрестием. Заспанное лицо в рубчатом отражении казалось мертвенно-бледным. Чужим. Это давно не удивляло. Хару уже и забыла, что когда-то выглядела иначе.       Одним широким движением скинув одеяло, Хару поднялась с кровати. Стоило продрать глаза и освежиться. Она открыла ближайшую дверь справа, и журчание воды разрезало тишину ванной пару минут спустя. Стоя под душем, Хару долго умывала лицо сначала водой, а потом пенкой. Когда же закончила мыться, то продолжила заниматься собой.       Маска с богатым составом. Тонер без запаха. Патчи под глаза. Эссенция с комбучей. Три капли скваланового масла. Маска для губ (она приятно пахла малиной). Пальцы и набелённые ватные диски порхали над кожей, как мастихин художника над холстом.       Она рассматривала себя то с одной стороны, то с другой, вертела головой. Хоть кожа теперь и блестела, будто здоровая, но синяки под глазами всё оттеняли. Да и слегка заросшие брови выглядели неопрятно. Сейчас бы не помешал пинцет или маленькая бритва. Но было правило номер три.       Хару любила ритуал, любила определённый порядок действий, которые умиротворяли тревожного зверька, мечущегося в груди. Даже если это помогало унять его всего на пару часов. То же было и с пилатесом. Она занималась им уже несколько лет, по крайней мере, выполняла те упражнения, для которых не требовались специальные снаряды. Раньше её поддерживала и йога, но медитировать получалось откровенно плохо, ведь экзистенциальный кризис теперь тоже был навсегда вписан в утреннюю рутину.       Когда все процедуры были окончены, то было уже без четверти восемь. Время Хару могла засекать только благодаря дисплею плеера. Его ей дал Бельфегор. Но судя по каталогу загруженной музыки, Хару предполагала, что к нему мог приложить руку и Луссурия. Если, конечно, Бельфегор в свободное время не слушал последние альбомы Леди Гаги и Мадонны. Она не настолько хорошо их знала. И вряд ли кто-то из них её жалел.       Даже она старалась больше этим не заниматься. Жалость к себе хороша только тогда, когда ты проиграл. Хару было за что бороться. Жалость в её обстоятельствах казалась привилегией.       Когда дисплей показал «10:30», Хару сидела на незастеленной кровати и слушала французскую рок-группу. Она почти ничего не понимала по-французски, но песни на нём были красивыми. Хару также не запоминала мелодии, просто крутила альбомы, загруженные на «Валкман», чтобы убить время. Через пару минут в двери повернули ключ, она распахнулась, впуская тьму из коридора. В той комнате, где теперь обитала Хару, были только тоненькие, как дым, занавески. Шторы из дамаста Хару сняла собственноручно и выбросила через окно. Солнце было ей физически необходимо. Без него ей казалось, что та самая тьма поглотит её. Сожрёт, как голодный зверь.       На пороге комнаты стоял Занзас. Хару тут же стащила с головы наушники.       — Доброе утро. — Она даже попыталась мило улыбнуться. Хотя прекрасно знала, что ему было всё равно.       Когда он просканировал комнату слева направо долгим, хмурым взглядом, Хару нажала ногтем большого пальца на подушечку среднего. До боли. Она же ничего не сделала? В этот раз, по крайней мере.       Глаза Занзаса остановились на ней. У него всегда был этот взгляд… Словно он не мог решить, что ему с ней делать, качаясь от одной мысли к другой. Хотя откуда ей знать, о чём думает этот человек? Она и не хотела.       — Идём. — И он обернулся, качнув головой в сторону двери. Пучки красных перьев и мелкие бусины задрожали, когда тоненькая, еле заметная косичка подпрыгнула над белой рубашкой.       Хару покорно кивнула.       Пока они шли по полутёмным коридорам замка, Хару с жадным интересом оглядывала почти каждый угол. Это был четвёртый раз, когда ей позволили спуститься дальше третьего этажа. Это был третий второй шанс, который был ей дан. Хару-Хару была крайне довольна. Ведь так?       Она платила за благополучие показательным радушием, и, конечно, это был неравноценный обмен — благополучие было фикцией, и всем посвящённым это было известно. Но больше от неё ничего не требовалось. Почти ничего (пока ничего). А по сравнению с тем, что она получила взамен, так вообще — сущие мелочи, не доставлявшие больших неудобств. В каждой ситуации можно было найти свои плюсы, а уж в этом Хару не было равных. За эти несколько лет у неё появился резон ещё больше развить навыки в языках — в Мидори она и так брала факультативы, — продолжить изучать партии в го, любовь к которой когда-то пытался взрастить в ней отец, повысить скорость чтения и научиться варить настоящий, до одури крепкий, итальянский кофе.       Но лучше всего, конечно, Хару за это время виртуозно научилась врать. Сама себе.       Деликатная ложь, ложь во спасение. Она бы давно сошла с ума без неё, ещё три года назад.       Занзас прошёл мимо высоких дверей столовой. Хару запомнила, что это именно столовая по прошлым разам — в определённые дни и часы там мог собираться высший офицерский состав, но двери почему-то всегда оставляли нараспашку. Занзас никогда не заворачивал туда, когда вёл её поесть. Раньше Хару пользовалась маленьким пищевым лифтом, установленным в её комнате специально. Когда потребность в нём отпала, Занзас стал водить Хару на внутреннюю офицерскую кухню.       Сегодня там как раз орудовала Мария. Невзрачного вида женщина лет пятидесяти с худыми руками, светлыми волосами, собранными в тугой пучок, и заострённым носом. Она напоминала Хару какую-то птицу, про которую она когда-то смотрела короткий сюжет по «National Geographic».       Мария мелко нарезала овощи, дробя по доске длинным блестящим ножом. Ладони женщины в некоторых местах были покрыты знаками отличия, которые носят на себе самые опытные повара — шрамы от небольших ожогов. И уж точно Мария ничего не чувствовала, поднося пальцы к огню. Мастерство убивает нервные окончания, во всех смыслах.       — А, привёл девочку, — пробурчала Мария себе под нос.       Хару поняла эту фразу, хотя её итальянский всё ещё был плоховат. С Занзасом она общалась урывками то на английском, то на испанском, который тоже знала не на пять с плюсом, то с помощью фраз из самоучителей по итальянскому. Они вообще мало разговаривали. Хару раньше пыталась говорить с ним по-японски, но он, кажется, его совсем не понимал. Либо делал вид, что не понимал. Даже самые простые фразы, сопровождаемые языком жестов, Занзас игнорировал, стоило ей обратиться к нему на родном языке. Зато Хару прекрасно поняла его с самого первого их разговора. Трудно не понять, когда на тебя смотрит дуло пистолета.       — Через час приду, — сказал Занзас, обращаясь к ней, а потом вышел прочь.       Хару присела у острова-тумбы, стоявшей посередине кухни. Тяжёлая кованая люстра на цепи с трёмя рожками светила над головой. Мария стояла к ней спиной и продолжала методично нарезать овощи, беря их из большого хромированного дуршлака. Через некоторое время женщина развернулась в сторону больших двухкамерных холодильников, прошла чуть дальше них и забрала с полки подъёмника — того самого лифта — поднос, закрытый пищевой плёнкой. Когда Мария поставила его перед Хару и сняла плёнку, то Миура сначала подумала, что ей показалось. Обычно перед ней с утра появлялась одна большая тарелка с типичным итальянским завтраком. Там могли быть яичница-глазунья, блестящие упругие маслины, свежие томаты, немного прошутто, полезный зелёный салат да чашка с капучино. Вариации менялись. Сегодня Хару ждало кое-что совершенно другое.       Пять маленьких, точно детских, тарелочек и пиал. В каждой было отдельное блюдо: пропаренный рис, кусочек припущенного лосося, небольшие рулетики тамагояки, плошка с мисо-супом и откуда-то добытые натто. Хару подняла неверящий взгляд на Марию.       — Ешь, — с энтузиазмом произнесла та.       Мария быстро развернулась, выудила из одного из кухонных навесных шкафчиков деревянные палочки в бумажной упаковке, а из верхнего ящика взяла ложку для супа и протянула Миуре.       — Давай, ешь.       Хару не сразу поняла, что в неё тычут столовыми приборами. Мария пододвинула их ей под руку. Девушка почувствовала чужое прикосновение и дёрнулась, как от пощёчины. Молчаливо покивала, уставившись в столешницу.       Когда Хару всё же развернула упаковку из-под палочек, разломала их и взяла первую щепотку риса из пиалы, то, не сдержав резко нахлынувших эмоций, зарыдала. Это её первый. Первый простой рис за три года.

      

***

      Часть остатка дня Хару провела на автопилоте.       Мария успокаивала её минут двадцать, и кусок не лез в горло. Старшая женщина гладила её по плечам, словно растирала мазь или пыталась согреть, говорила что-то ласковым голосом, но Хару и не пыталась понять. Это ведь была просто еда. До чего же она довела себя? Какая она жалкая, боже. Она ведь обещала себе — никакой жалости, и вот…       Но, преодолевая истерику, Миура методично запихивала в себя еду и не чувствовала вкуса. Она впервые за пару месяцев доела всё до конца. Не оставила ни крошки. Когда она встала на ноги, то её замутило, подкативший комок встал в горле. Подавив рвотный позыв, она вытерла мокрые глаза рукавом водолазки и огляделась.       Мария отвлеклась всего на несколько минут, копаясь попеременно то в одной, то в другой морозилке. Вряд ли эту женщину наставляли следить за ней. Мария оставила верхний ящик с приборами открытым, а Хару действовала по наитию. Страх, что её поймают, поднял голову всего на пару секунд, но забился в угол, подавленный яростной решимостью. Хару с гимнастической ловкостью добралась до ящика за пару тихих, широких шагов. Всё-таки у неё был третий спортивный разряд.       Когда вернулся Занзас, Хару не без труда натянула дружелюбную маску на лицо. Кажется, он ничего не заметил.       Никогда не знаешь, на что ты можешь пойти от отчаяния. Никогда не знаешь, в какой момент всё станет настолько плохо. Хару никогда не собиралась становиться убийцей или нарушать правило номер три. Во всём был виноват только завтрак.

***

      Её новая комната была просторной, красивой и мрачной. Предыдущая, конечно, была в разы мрачнее и в разы меньше. Хару научилась довольствоваться тем, что дают.       Тёмный паркет был явно старым, но в хорошей сохранности, и на нём по углам вился узор из букетов лилий, собранных из светлой породы дерева. Лилии были и на спинке двуспальной кровати: белые цветы на золотом фоне. Явно расписано вручную. Это было похоже на репродукции росписей школы римпа, которые давно нравились матери Хару. На туалетном столике под тяжёлым стеклом на столешнице была похожая роспись. Наверное, их делал один и тот же мастер. На белом потолке красовалась гипсовая, тронутая временем лепнина. Большая люстра и маленькие бра составляли набор — они тоже были в форме чашечек чуть приоткрытых розовых лилий.       Хару чувствовала, что раньше здесь жила женщина. В принципе, легко догадаться. Иногда она думала о ней, представляла в голове абстрактный образ высокой итальянской красавицы с размытым лицом. Она была счастлива? Сколько ей было лет, когда она покинула эту комнату? Покинула ли? Её тоже держали взаперти? (Онабыласчастлива?)       Хару хотелось думать, что у этой женщины был свой счастливый конец. Хару уже не мечтала о собственном.       Когда она вернулась с кухни в сопровождении Занзаса, тот привычно развернул её спиной к себе и обратно, поводил рукой по плечам, между лопаток, чуть выше поясницы, похлопал по рукам, по ногам, внешней стороне бёдер. Он не трогал её в тех местах, которые в обычной ситуации потянули бы на иск о сексуальных домогательствах. Вот такой теперь стала её жизнь. Раньше бы Хару завизжала и вопила бы «извращенец!» даже если б какой-то мальчишка только взял её за локоть, а не, боже упаси, полапал за грудь. Такие, казалось бы, выморочные осмотры превратились в обыденность. Правило номер три не должно нарушаться. Никаких острых предметов и предметов, которые можно использовать в качестве оружия. Поэтому в этой комнате больше не было обычных часов. Хару разбила их и вытащила металлические стрелки. Пинцет, который ей хотелось бы иметь, ножницы, чтобы подрезать волосы и ногти, бритва для женских дел — всё это было под запретом. Что-то из этих вещей за длительное «хорошее поведение» могло выдаваться, но под строгим контролем. Если Хару давали ножницы, то ногти она обрезала под надзором, а если нужно было побриться, то её и тюремщика разделяла только душевая штора. В основном роль тюремщика выполняли попеременно то Занзас, то Луссурия. Именно последний приносил ей уходовую косметику и банные принадлежности. Иногда ещё приходил Бельфегор, приносил книги. С другими личностями в Варии она знакома лично не была, хотя прекрасно помнила их лица. Тот, кого звали Скуало, был в числе тех, кто затащил её в машину в тот день.       Когда Занзас ушёл, заперев дверь, рука Хару быстро скользнула под резинку штанов, а потом в трусы. Ей не было стыдно, другое лучшее место, чтобы спрятать маленький складной нож, трудно было представить. Она не знала, почему в углублении для ножей в том ящике оказался этот самый нож. В принципе, как она заметила, многие приборы оттуда были из разных наборов для трапез. Наверное, что-то терялось, потом в ящичек закидывали новые. Кто-то из офицеров положил туда и складной нож. Хару не знала, улыбнулась ли ей фортуна. Но если это было так, то стоило взять быка за рога.

***

      Ночью Занзас приходил нечасто. Бывало, что раз в пару недель да и заявится. Тихо повернёт ключ в замке, проникнет внутрь, как вор. В этом замке Хару узнала, что такое беспокойный и чуткий сон. Как только на спальное место рядом с ней ложилось горячее мужское тело, она тут же просыпалась.       В первый раз она испугалась так сильно, что чуть не описалась. В невменозе Хару подскочила и сжалась в комок на краю кровати, чудом не кувыркнувшись с него. Занзас крепко ухватил её за трясущееся запястье и сказал:       — Успокойся, мусор. Я ничего не сделаю.       Тогда она ему не поверила и всю ночь не смогла сомкнуть глаз. Он просто спал рядом, а рано утром ушёл так же тихо, как и пришёл. С каждым следующим разом легче не становилось, но привыкнуть Хару привыкла. Совсем чуть-чуть. Иногда он клал руку поперёк её живота, и все внутренности сворачивало в узел. Рука лежала спокойно и плоско, не сдвигаясь ни на сантиметр.       Именно в тот момент, когда начались эти ночные визиты, Хару перестала нормально есть. Сначала она просто не доедала, потом стала размазывать еду по тарелке, а позже и вовсе смывала что-то в унитаз. Несмотря на то, что Хару пыталась хоть как-то следить за собой, где-то глубоко в подсознании она также жаждала стать непривлекательной. Она не имела понятия в какой момент «я ничего не сделаю» могло превратиться в «я сделаю то, что захочу».              Нож Хару решила положить под подушку, на всякий случай. Постельное бельё она меняла сама, и потому сдать её план никто бы из обслуги замка не смог. Разве что Занзас бы проверил все закутки в комнате. Пожалуй, нож стоило вытаскивать только на ночь. Бремя тайны и осторожности лежало на ней самой. Может быть Занзас зайдёт на этой неделе или на следующей. Она будет готова. Правда, Хару не знала, к чему именно стоило готовиться. Если быть честной, то шансы у неё были один к пяти или даже десяти. Занзас был намного выше, намного сильнее и обладал недюженной реакцией. Но каков был выбор?       Она никогда не была жестокой. Импульсивной — возможно, но не жестокой. Теперь Хару ощущала себя деревом, расщепленным ударом молнии, или разбитой кофейной чашкой. Ей приходилось делить свою натуральную добропорядочность с тёмным, подспудным чувством, которое закралось в самый дальний отдел мозга и кричало, кричало, кричало: «Сделай это!»       Но что-то подсказывало, что всё началось задолго до заточения. До того, как чужое имя появилось на коже, Хару была целой, не расколотой, своей. Теперь трещину не под силу было склеить даже самому лучшему искуснику кинцуги.

***

      Хару не рассчитывала, что Занзас придёт в эту же ночь. Но он пришёл.       Она вертелась на своей стороне кровати — той, что находилась ближе к окнам, — была на измене, сердце будто пускалось вкруговую и плясало под грудиной. Настолько ей было плохо от ожидания. Показать безотчётный страх стоило бы ей или свободы, часть которой она только-только отвоевала, или жизни. Хару не знала, какой из двух вариантов был хуже. Занзас уже достаточно терпел её попытки сбежать. Какова была вероятность, что в этот раз тоже обойдётся?       В момент, когда кровать рядом с ней прогнулась, в голове у Хару поднялся вихрь. Не упусти момент, не упусти его, чёрт возьми. Он ведь сильнее, он просто раздавит тебя, ему это ничего не стоит. Ты должна сделать это быстро. Один замах — и всё закончится. Хотя надежда, что такого здорового мужика, как Занзас, можно убить одним ударом ножа, была призрачной. Но только надежда у неё и осталась.       Она лежала на левом боку, подложив руки лодочкой под ухо. Занзас рядом покрутился минут десять, потом же его дыхание выровнялось.       В комнате и за окном этой ночью было подозрительно тихо, полумесяц завис, как огонь рампы над театральной сценой. Дорожка лунного света пробивалась сквозь занавески, рассекая кровать поперёк. Хару дышала через раз и медленно-медленно, по-змеиному и тихо, просовывала правую руку под подушку. Нащупав деревянную клиновидную рукоятку ножа, она сжала её в кулаке так сильно, точно в медицинском кабинете перед сдачей крови. Там же под подушкой нажала на выступ для открывания, из-за этого лезвие раскрылось медленно и беззвучно. Вытащив нож из-под подушки, рука ожидаемо затряслась от мандража, и Хару потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить упражнения на дыхание из йоги.       Давай же. Ты сможешь, это твой единственный шанс.       И-и-и раз!       Хару описала резкую дугу в воздухе, при этом зажмурив глаза. Нож прошёл сквозь что-то мягкое, как проходит через прохладное, жирное масло.       На пару секунд мир замер. А потом разнеслось шипящее, но громкое:       — Тварь!       Хару распахнула глаза и встретилась с чужим горящим взглядом. Дикий взгляд чудовища из ночных кошмаров.       Нож прошёл между фалангами среднего и безымянного пальцев, прошив ладонь Занзаса сверху насквозь, прямо в червеобразную мышцу. Он успел заслониться.       Если бы у неё было время, то она бы истерично захохотала. Вот же дура. Какая же ты дура, Хару! Всё, на что времени хватало — попытаться выдернуть нож из чужой плоти. Но Занзас размахнулся и влепил ей затрещину, да такую, что Хару полетела с кровати вниз, больно ударившись головой. Простыня, которой она укрывалась, взметнулась, как парусина, и осела рядом на полу.       Занзас медленно, не без труда, вытащил нож из ладони и откинул его куда подальше, с другой стороны кровати. Хару, превозмогая боль от удара, покачнулась и уселась на колени, попой на пятки. Как только Занзас двинулся в её сторону, огибая изножье кровати, она подскочила и, не обращая внимание на головокружение, стремительно бросилась в другую сторону, туда, где стоял туалетный столик. Там, вместо украшений и декоративной косметики, лежали неровные стопки прочитанных книг. Хару схватила по одной в каждую руку и стала со всей силы кидать их в Занзаса. Тот, рыча, как зверь, отбивался от томов Бананы Ёсимоты, Борхеса и тонкой поэзии Лорки.       — Поганая тварь!       Хару не собиралась останавливаться. Вооружившись новой стопкой книг, она продолжала кидать их в лицо мужчины, двигаясь всё дальше и дальше по стене влево. Где-то там лежал нож. Как только бумажное оружие исчерпало себя, Миура рванула в сторону, сделав чуть ли не прыжок в шпагате, но тут же ощутила резкую боль у основания скальпа.       — Надо было запереть тебя в башне насовсем, мусор. — Занзас дёрнул её за волосы, намотав их на кулак, со всей дури. Хару почувствовала чужое горячее дыхание на макушке. Первобытный ужас застрял и потерялся где-то в гортани. Получился только какой-то придушенный писк. Она вскинула руки и схватила его за здоровую ладонь, в которой он зажал часть волос, надеясь вырваться.       — Не дёргайся, блядь!       Она не понимала и половины тех ругательств, что сыпались на неё, но не собиралась сдаваться. Брыкаясь, как стреноженная лошадь, она била голыми пятками по полу и подпрыгивала, не давая оттащить себя к двери. Занзас резко развернул её к себе лицом, схватив за волосы ещё крепче прежнего.       — Молись, мусор, чтобы я передумал тебя убивать.       Его ярость была осязаема. Расходилась шрамами по коже на шее, расползалась по лицу. Хару не знала, в чём состояла суть этого феномена. Она вообще мало что знала о Занзасе.       Но также она знала, что в данный момент ярости в ней бурлило не меньше. А может быть это был страх смерти? Она напрягла все мышцы тела и попыталась броситься к нему, как рассерженная кобра, целясь прямо в шею. Клацнула жемчужными зубами, когда не получилось. Животное внутри неё только родилось, встало на ноги и подросло, но было голодно и готово к агрессии.       И вдруг случилось это.       Вспышка света, волна какой-то бурной, стихийной энергии. Фиолетовая завеса ослепила их обоих, в последствии распадаясь на завитки, как голографический мираж, как горячий дым на холодном воздухе. Какая констелляция.              Хару отбросило назад, она снова ударилась головой, в этот раз уже об стену. Занзаса тоже откинуло на пару метров от неё, и он, промаргиваясь и мотая головой, как раненый лев, пытался прийти в себя.       Хару всю трясло, как в болезненной горячке. И тут… Под левым боком укололо. Может быть, сегодня богиня удачи действительно одарила её благодатью? В любом случае, нож опять оказался в её распоряжении.       Когда Занзас поднялся на ноги, то подошёл к ней в несколько широких шагов, и поднял за плечи. Затряс, как тряпичную куклу.       — Ты никогда отсюда не уйдёшь, ты поняла?!       Она подняла на него потемневшие от злости глаза и оскалилась.       — Поняла, — прохрипела по-японски и вонзила нож ему в горло сбоку.       В другой жизни она могла бы любить его. Но вместо любовницы закончила, как палач. Возникла абсолютно сумасшедшая, смешная мысль: а может быть любовь и есть такая — обсессия и злость, умытые в крови? В конце концов, любовь и ненависть располагаются на разных концах одного спектра. Правда находится где-то посередине.