Just between us.

But it was not your fault but mine.

And it was your heart on the line.

I really fucked it up this time.

Didn't I, my dear?

***

Смолью разливались огни под куполом ледовой арены, окрашивая все на своём пути в сиреневые оттенки. Воспалённый крик преданной публики рьяно пронзает слух, вырывая из омута недосягаемых для обычных людей мыслей девушку, силуэт которой прочно застыл в центре. Она любила контраст. Любила нестись вперёд, складывая при том плавные, пропитанные нежностью дорожки. В немых, но порой отчаянно резких и проворных движениях заявлять о своей смелости. Парить почти на месте в поворотах, а затем рывками набирать скорость, словно приземистый гоночный авто, рассекая воздух искрившимися коньками, некогда облепленными стразами. Спортсменка доверяла им, как давно доверяла и женщине, стоявшей где-то там, в толпе: малахитовый блеск не удалось отыскать, но он скользил по телу, громко заявляя «я здесь». Только вот отныне не грел. Остался жить солнцем в самозабвенных летних воспоминаниях, а здесь морозная зима в сереющих облезлых облаках, окутавшая сырым мраком с головой. Подобно птице, запертой в тесной клетке, она печально улыбалась, воздев руки, казалось, к самому небу, не смея поддаться искрометному желанию вырваться из круга, содрать маску, освободиться от изобилия косметики и остаться в комнате, залитой колючей тишиной, наедине с маленькой девочкой Женей. Из-под опущенных ресниц мрачнеют уставшие сохнуть глаза, а во взоре царствует жестокая пустота, леденящая душу. Лишь вздымающаяся в отдышке грудь и едва содрогающиеся от перенапряжения ноги доказывают, что фигуристка - живой человек, а не марионетка из кукольного театра. И никто не смог бы угадать, что скрыта за майским румянцем кожи печаль и скорбь о том, как правильно всё было раньше, и как всё это не вернуть назад. Однако, время беспощадно, неумолимо быстротечно. Овации начинают сходить на нет, восторженные зрители успокаиваются, и трибуны рассекает одинокий шорох лезвий, направленный в сторону калитки, упрятанной от взора посторонних. Брюнетку, к слову, всегда искренне забавляли домыслы о том, сколько боли, переживаний, тревоги и прочих эмоций хранит в себе эта замызганная, непримечательная дверца, служа вратами из одного Света в другой. В кольце бортов ты – востребованный экспонат, а за их пределами – неинтерисующее повседневной жизнью лицо, от которого, как правило, большинство тонет в мечтаньях получить простой снимок или автограф. Особые смельчаки даже готовы платить за сие шествие баснословные деньги, отдающие, признаться, мерзким запахом. Напоминает древнюю профессию, не так ли? – Ты повзрослела, – бьёт в спину кинжалом знакомый и когда-то родной голос, разливаясь по телу гулким эхо. Внутри петардами взрываются невольные воспоминания минувших лет. Взгляд цепляет лоскут белых, как первый снег кудрей, но ноги продолжают уверенно мчаться вперёд с надеждой, что происходящее является незамысловатым полётом воображения, шуткой судьбы. Девушка не спешит оборачиваться, чтобы вновь встретиться с томящимся взором, на секунду остановиться на уставших запылённых устах. – Ну же, поговори со мной. Неужто думаешь, что до скончания дней мы будем играть в «кошки-мышки»? – под приближающейся поступью каблуков плавится пол. – Нам не о чем разговаривать, – кидает отстранённую фразу куда-то в стену, разбивая её на тысячи осколков. – Больше не о чем… С треском вспарывается в памяти гадкий обрубок воспалённых мыслей, где глубоко поселилась, думалось, их последняя беседа. В это неистово хотелось верить.

– Успокойся! Медведева, сейчас ты сядешь на своё место, и мы всё обсудим.

– Услышь, прошу. Нам нечего обсуждать, Этери, как ты не понимаешь?

– Я скучаю.

– Ты не имеешь права скучать. Ты сама выкинула меня, помнишь? Подставила и собственноручно избавилась, как от плюшевой игрушки, вместо которой предпочли новомодную куклу. Я не ушла, не умерла. Ты списала со счетов, обозначив свой выбор. И я в силах оправдать тебя, как спортсменка, но…не как человек, который любил. Не как человек, готовый не задумываясь отдать сердце. А ты любила?

Но ответ тонет в тягостном молчании, повисшем над образовавшейся между ними бесконечной пропастью.

– Можешь бегать от меня столько, сколько пожелаешь, но вот от самой себя - навряд ли. Не обманывай нас всех, девочка, – лёгкое прикосновение остается гореть на запястье, а хриплое дыхание и пресекающий стальное гудение шёпот отрезвляют вернее любого сорбента. – Болит?, – холодные пальцы вскользь пробегают вдоль позвоночника, ласково очерчивая неведомый узор, чем вызвали неконтролируемую дрожь. И обе понимают прекрасно, что речь идёт не только о плаксиво ноющей спине, терзавшей некогда чемпионку из ночи в ночь. – Нет. Нет, Этери Георгиевна, хватит. Мне пора, – вмиг отстал её верный спутник, гончий пёс, носивший гордую кличку "оптимизм". Тоскливо оглядываясь затерялся где-то позади. Фигуристка и забыла, что белокурая, за годы, проведённые рядом, навострилась читать подопечную не хуже раскрытой книги, без зазрения совести перелистывая одну страницу за другой. Женя вырывается, по привычке тянет обожжённую руку в карман олимпийки, намертво въевшейся в плечи, спрятанные под лиловой пеленой ткани, и стыдливо кривится от малейшего колебания в буквах. Машинально наращивает шаги, отчего походка становится шаткой и неуверенной, словно брюнетка вот-вот упадёт. Всё кажется безмолвным, кричаще спокойным, приторно тихим, зовущим погрязнуть в пустоте, и она, замыкаясь, теряет себя. Сердце с бешеным воем блуждает в поисках выхода, кусочка ослепительно яркого света в непроглядном мраке, кромсая под рёбрами безликую тень. Остро чувствуются проглоченные слова. Спрятанный щит вдруг допустил больное копье. Тошно от осознания, что тогда счастье держало её лицо в своих искрящих ладонях, а потом этими же ладонями оно ретиво хлестало, оставив у порога с разбитым корытом. – Всегда, – донеслось с другого конца коридора, заставив в оцепенение замереть.

И мир рухнул.