Ночь

Просыпаюсь — словно из омута выныриваю. Убеждаюсь, что действительно проснулся, а не залип, как иногда случается, почти сразу ощущая липкое такое, противное чувство тошноты, подкатывающее неприятным комком где-то к подбородку. Рядом, совсем под боком негромко мурлычет кошка, не замечая, что я встал. Ну и хорошо, пусть спит, не хочу сейчас никого будить, они же не виноваты в том, что у меня очередной приход случился. Поднимаюсь, иду на кухню, свет не включаю. Чайник, плита, конфорка, огонь. Огонь. К чёрту бы послал, да только это хуже, чем просто забить, он ведь и услышать может, а в моей жизни для полной картины сущего пиздеца только чертей не хватает. Сажусь. Втыкаю в поверхность стола, не думая вообще ни о чём — в голове вакуум поселился, сжирая даже перекати-поле, которое там в последнее время катается, и съезжать, видимо, не особо собирается. Не сказал бы, что сильно хочется, главное пусть аренду вовремя оплачивает. Хватаюсь, что кружку так и не достал, встаю, пошатываясь, иду к раковине. Беру чашку, сразу же бросаю две ложки кофе, к нему три ложки сахара. Шэд убьёт, если узнает, что я опять кофе посреди ночи хлестаю, но честно, пофиг совершенно. Шэд, который спит наверху и, надеюсь, не видит в своих пророческих снах, чем я тут занимаюсь, а то ведь правда спустится и накостыляет. Кипит, выключаю, снимаю с плиты, заливаю и глотаю практически сразу — таким, охеренно горячим, с неразмешанным сахаром, который разумеется даёт о себе знать, прилипая к зубам и оставаясь там жить. Вкуса почти не чувствую, кипятка в горле тоже. Понимаю, что кружка, которую держал до сих пор, грозится упасть и ошпарить мне ноги. Руки дрожат. Ну конечно, как же ночные кошмары да без всех своих атрибутов: липкий страх, паника, дрожь в руках… Из всего этого у меня осталось только последнее. Ставлю, опираясь на столешницу, не смотрю туда, не хочу эту дрожь видеть даже, ощущаю себя каким-то инвалидом из-за неё. Закрываю глаза, и на голову почти сразу ложится тёплая рука. Проснулся всё же. Не реагирую, только чуть вперёд наклоняю, чтобы с ушей на затылок, по волосам. Приятно. — Мы вроде разговаривали насчёт кофе по ночам, — злобы в голосе ни грамма, только усталость, от которой вина накатывает. Разговаривали. Знаю. Ничего поделать не могу, милый, прости. За какие грехи я тебе такой достался? — Помню, — на выдохе, даже глаз не открываю, как будто и не с ним разговариваю. — Помню, — повторяю, пытаясь убедить то ли его, то ли себя. — Тогда в чём дело? — Кошмар можно считать? Хотел в себя прийти. — Кипятком. — Да, кипятком, — выходит, пожалуй, даже слишком жалко, хотя жалости мне как раз и не хотелось бы. Вздыхает и убирает руку только для того, чтобы подойти вплотную, обнять. Расслабляюсь тут же. — Ко мне нельзя было прийти? — Не хочу грузить, — знаю, как ненавидит эту фразу, но всё равно говорю. Не чтобы позлить, а потому что правда. На удивление, не отвечает, только плечи мои сильнее стискивает и носом в шею. Стоим так минут пять, в голове вакуум уже обустроил себе квартирку. Невесомо касается губами затылка, отстраняется, берёт за руку, ведёт наверх. Послушно иду следом, всё так же с закрытыми глазами.