далеко, далеко отсюда

когда я вырасту — я стану богом, раз он сам не смог.

Зловонный отрез ветоши с плеском падает в ведро. Полина раздражённо оглядывает доску, делает шаг назад и понимает, что даже с третьего раза ее не отмыла. Руки теперь источают запах мела и застоявшейся воды и ощущаются так, будто она натянула на мокрые кисти тесные резиновые перчатки. — Я устала. — А кто виноват? — Ромка равняет парту по излому затекшей меж досок кирпично-бордовой краски, переворачивает стул и с грохотом роняет его на парту, исписанную так, что не отмыть, надписи будто лезвием ножа резали (интересно, кто). — Я предлагал поменяться. — Тебе ещё жвачки отковыривать, которые ты всю четверть лепил по всему классу, не отвлекайся. Рома фыркает и снова роняет стул. Полина каждый раз от звука хлопка вздрагивает, иногда оборачиваясь, чтобы гневно сверкнуть глазами на Пятифана. Но ему как будто наплевать — он успел и в открытое окно покурить, перевернуть горшок с любимым рождественником Лилии Павловны, собрать его обратно, дважды поменять для Полины воду и полить особо высоко поставленные на шкафы с книгами цветы (пришлось вставать на две табуретки, ростом Рома не шибко вышел). Полина вытерла везде пыль, вымыла окна снизу до верху, прошлась полиролью по партам, отругала Рому за то, что он зря тратит чистящий порошок, вместо дела изображая из себя наркобарона, и осталась сражаться с доской. — Потом выбросим тряпки, они воняют. — Извини, Петрова сегодня нет в школе, — Рома щелкает крышкой на зажигалке. — Рома! Рома разражается крякающим смехом, глядя на серьезно нахмурившуюся Полину — на самом деле она не злится, устала смеяться. Рома садится на подоконник у открытого окна, ногой в потемневшей от времени кеде опирается о стоящую рядом парту. — Да брось ты это дело, Поль. У нас ключи от класса, ЛильПална уже ускакала и не вернётся до следующей четверти, ебала она эту работу. Воду выльем да пошли отсюдава. — Всё у тебя так просто, — и мысленно добавляет, совсем не под стать культурной девочке-отличнице «пиздец прям». — Ты иди. Я сама закончу тогда. — Ещё чё выдумаешь, одна через лес попрешься, смелая такая стала? — Рома перебирает в пальцах рыссыпающуюся сигарету без фильтра, у которой отошёл бумажный край, быстро облизывает его и зажимает, хоть бы и на слюну приклеилась, иначе все карманы олимпийки табаком провоняют. — Давай тряпки выброшу, а ты заканчивай и спускайся, внизу тебя подожду. — Экий джентльмен, — хихикает Полина под нос. Рома делает выкручивающий жест рукой и чуть наклоняет корпус вперёд, больше паясничая, для себя ли или Полины, даже он не особо понимает. Рама тяжело встаёт на место, задвижки накрепко сходятся меж собой — Полина кидает в Рому тряпками и он потешно ловит их, пытаясь поймать сразу обе, но они разлетаются, и Рома едва не наворачивается в погоне за ними, наступив самому себе на ногу. Полина смеётся, широко улыбаясь, часто выдыхая носом. Рома театрально обидчиво дёргает плечами глубоко назад и, задрав курносый нос, вышагивает прочь из класса. После Полина аккуратно складывает цветной мел в коробочку, а оставшиеся обломки-горошинки цепляет ногтями и бросает в ведро с водой, которое выливает в вырвиглазно хлоркой воняющем туалете. В классе счастливо тихо и пахнет мокрой землёй, химозным лимоном и совсем немного сигаретным дымом. Полина вздыхает, любопытно выглядывает в окно — Рома снова курит в тени раскидистого тополя, флегматично покачиваясь на месте. Он поднимает голову и машет Полине чадящей сигаретой, роняя пепел на складку расстёгнутой олимпийки — останутся мелкие дырки и мать за них будет страшно ругаться. — Дурак, ты сумку забыл, — говорит Полина в закрытое окно. Рома непонимающе поднимает подбородок, Полина отмахивается и срывает его сумку с пола за длинный кожаный ремень — истертый и облезающий. У нее изящный маленький рюкзак, в который еле влезают тетради с учебниками, да футляр со скрипкой — урок отменился, теперь от Ромы уж точно не отвяжешься. Взвесив все эти тяжести на плечи, Полина ощущает себя новогодней ёлкой — пинает пустое ведро под учительский стол, сует ключи от кабинета в карман сарафана под свитером и выходит в каникулярную свободу. Теплые осенние деньки скоро закончатся, деревья уже облетают, сменяя подаренную солнцем позолоту на болезненную облезлость. Дышится так легко, Полине даже хочется звонко рассмеяться, сотрясая дребезжащий рябью пряный воздух, несмотря на то, что плечи оттягивают сумки. Рома тушит сигарету, втирает окурок в дорожную пыль носком кеды и, ругнувшись на дырявую память, забирает свою сумку и протягивает Полине руку. Полина удивлённо округляет глаза, не оценив жеста. — Да не рученьку твою ненаглядную, дурочка, — хмыкает Рома. — Давай скрипку, чё тяжести таскать. — Отстань, Ром. Пойдем уже. Они идут молча, быстро минуя часть просёлочной дороги у леса, Полина чуть впереди в нетерпеливой попытке оторваться. Рома пристально смотрит ей в спину, привычно поигрывая ножиком-бабочкой около кармана, чтобы если Полина обернется, сразу его убрать из виду. Кожаный рюкзак прихлопывает учебниками в такт шагам, тяжёлые волосы ниспадающие ниже талии качаются из стороны в сторону — Рома резко выдыхает носом. Полина такая-такая-такая, что дух захватывает. Черная вода бурлит под тоскливо стенающим от каждого шага мостом. Рома проводит ножиком по перилам, из-под лезвия доносится мерзкий металлический скрежет, Полина нервно перебрасывает часть волос со спины вперёд Оставив позади мост и шумящую ворчливо воду до лесной осенней тишины, прерываемой птичьими стежками пролетов и редких трелей, Полина вдруг останавливается, а Рома, задумавшись о своем низменном, едва не врезается в ее спину, лбом ударившись о чужое плечо. — Кажется, там что-то есть, — Полина показывает пальцем в тепло вырисованную сепией и сангиной чащу, похожую на выскобленную половинку грецкого ореха. Хвойные кроны заговорщицки перешептываются меж собой, Рома щурится и прикладывает ладонь ко лбу козырьком. Ничего там нет. — Шутишь так? Нихуя не смешно. — Может, показалось, — Полина пожимает плечами, ответив практически равнодушно, но голос заметно проседает. — Ты испугалась? Ну, извини, — Рома понимает, что ругнулся слишком резко, так что смягчается, — пойдем тогда быстрее. Полина не сходит с места, только крепче стискивает побелевшие пальцы на ручке скрипичного футляра. Маслянистым носком туфли Полина зажимает шишку, и она звонко трескается, Полина оглядывается на Рому. — Я домой не хочу совсем, — губы плаксиво искривляются уголками вниз, — но мне всё равно так страшно. Рома отбирает у нее футляр, едва касаясь пальцев, ужасно холодных, будто безжизненных. Полина потирает ладони, наклоняет голову, так что волосы из-за ободка спадают вперёд и внезапно даже для себя целует занятого футляром Рому, сначала будто бы потянувшись к запертой скрипке, чтобы забрать её обратно, но в последний момент подняв голову и касаясь мягкими губами раздражённого оскала. У Ромы внутри все срывается, обрывается и лопается — он удивлённо распахивает на Полину глаза, она мажет языком по его зубам и не понимает, почему он не отвечает. Поцелуй получается никотиново горьким, от прижатых к его впалым щекам рук Полины пахнет мелом. Она отстраняется, прижимает голову Ромы к плечу, и он утыкается носом в изгиб молочной шеи, вдыхая кислый ежевичный дух, молясь, чтобы она не услышала, как сильно его изнутри колотит, будто только вылез из ледяной проруби. — Этого ты хотел? А дальше что? Им было по двенадцать, но до сих пор Полина иногда думает о том, что будь она на месте Антона — полоснул бы по ней Рома сталью, прижав тонкую грань раскрытой бабочки к пульсирующей ярёмной. Ты моя, моя, не смей уходить и тебя никто не тронет. Она была так зла на него за эту выходку, что залепила при всем классе Роме сильную пощечину, оставившую ему горящий синевой кровоподтёк. — Пошли, что стоять без дела. Может, прошло слишком много времени. Полина бессильно опускает руки и не сопротивляется, когда Рома находит ее натруженную смычком ледяную ладошку своей неожиданно мягкой и горячей, перехватывая около запястья с тонким нитяным браслетиком в мелкую полоску. Лес затихает, любопытно задерживает дыхание, уставившись не моргая всеми дуплами, гнездами и норами, вызывая лишь желание съежиться под тяжестью такого внимания до состояния раскисшего обмылка. Полина улавливает движение в темных кронах, и то как птицы перелетают с ветки на ветку неслышно, потакая лесу в его желании подглядеть. Теперь Рома идёт чуть впереди, и Полине по-глуповатому кажется, что у него какой-то сильно напряжённый затылок. Рома обычно звучит очень громко и дребезжаще, как что-то электронное, бьющее по барабанным перепонкам, но сейчас он затих до простенького гитарного перебора в миноре. — Я не должна была этого делать, да? У тебя кто-то есть? — О, да, у меня целых две подружки, — Ромка хитро подмигивает, отсвечивая с радужки солнечным хальцедоном, — левая и правая. — Фу, — Полина очаровательно морщит нос под язвительный недо-смех Ромы. Разговор не клеится отошедшей от края самокрутки бумагой, но говорить все одно нет желания. Полина скребет Рому большим пальцем по тыльной стороне ладони, он долго глядит на узел из их рук, когда нужно бы уже отпустить. — Пойдёшь на дискотеку? — Не хочется, — Полина поводит плечами, Рома отпускает с воздухом сквозь зубы «ладно» и отдает ей футляр. — Пока. Брошенное прилетает в спину, но Рома не оборачивается, только поднимает руку, небрежно отмахнувшись, как от москита. — Бывай. Полина переминается у покосившейся оградки напротив ее дома, в конце концов обиженно топает ногой, отчего пыль взлетает, тут же оседая на гладких носках туфель. Падают перезревшие подгнившие ранетки с голых от листьев раскидистых веток, Полина проходится по ранеткам, не замечая, как они лопаются и источают лёгкий запах плесени, окутывающий каждый метр дома и участка вокруг. Дедушка совсем плох, и Полине больно на него смотреть, как бы сильно она его не любила. Посёлок, и без того лишенный банальных радостей в виде кино или какого-нибудь захудалого краеведческого музея, скоро совсем погрязнет в унылой серости, растворяясь в пространстве леса выводимым нашатырным спиртом чернильным пятном, затянется дымом местного завода и исчезнет, будто не существовал никогда.

***

— У тебя стрелка сзади, Морозова. — А, — Полина дёргается от тычка в плечо, Катя кивает куда-то вниз, стреляя подведенными глазами, — спасибо, наверное. Есть лак? — Не, нету, — Катя шмыгает носом и, приблизившись к лицу Полины, тихо-тихо шепчет, прикрыв часть лица ладонью, будто бы слова отскочат от нее и точно дойдут до ушей Полины, — я вас видела. — О чем ты? Выпад Смирновой совершенно не отзывается — Ты меня за идиотку не держи, — Катя закатывает глаза, складывает руки под грудью и обходится уже без театрально выдавливаемого шёпота, — как четверть начнется, вот я повеселюсь. — Все ещё совершенно не понимаю, о чём ты, но если хочешь — веселись на здоровье, — Полина невесомо отряхивает с плеча Кати несуществующую нотку мелодичности. Катя всегда похожа на скрип несмазанных дверных петель, и сколько бы времени не прошло, им она и остаётся. Но Полина добавляет бесхитростно, сверкнув по-звериному прищуренными глазами, у Кати даже пробегают мурашки по предплечьям. — Пока можешь, Катенька. «Ты мне угрожаешь шпаной Пятифаном? Вздор какой» — Катя успевает себя остановить, только Полине ласково улыбнувшись, совсем по-подружески, ничего и не подумаешь. К спортзалу выруливает Ромка, облепленный, как шмат мяса мухами, весело болтающими одноклассниками. — Привет, девочки, — Пятифан скалится, отдает честь парой пальцев ото лба, одноклассники хихикают. — Привет, Ромочка, — Катя незаметно дёргает Полину за рукав тонкой водолазки у острого локтя. Полина хмурится, недовольно отстраняясь — она даже в от раскатов модной попсы гремящей, как искрящаяся сварка, спортзал не зашла. Ей не хотелось идти и так было бы лучше. Мужская половина старшеклассников исчезает из виду, и за ними ныряет Катя, присоединяясь к разноперой стайке девятиклассниц. Полина ещё стоит у стены, заведя руки за спину, чтобы побелка не отпечаталась на кофте, но не дождавшись никого, с кем бы хотелось зайти, ретируется в класс, где одноклассники побросали верхнюю одежду, редкие портфели и сумки. Она садится за парту у окна, не включая в полутемном классе света, только глаза будет резать. Казалось бы, второй этаж, но пульсация музыки добирается даже сюда с первого. — Поль, эй. — О, нет. — О, да, — шпингалет неприятно клацает, класс закрыт. Рома садится рядом на подоконник, Полина подпирает круглую щеку кулаком. — Хорошо выглядишь. — Всего лишь хорошо? — Полина поджимает губы, Рома очень серьезно хмурится и начинает загибать пальцы, подбирая синонимичный ряд под ситуацию. — Волшебно. Восхитительно. Прекрасно. Сногсшибательно. — Хватит, — хихикает Полина, машинально поправляя волосы, — ты же ничего не видишь. — Я просто хочу остаться в живых, — Рома открывает окно, пропуская прохладный ветерок из-под руки в класс. — Зачем ты меня поцеловала? — Захотелось, — Полина тесно сводит колени, ощущая, как стрелка на колготках стекла по сгибу ноги на голень. — Можем сделать вид, что ничего не было, если тебе так хочется. — Не переживай, мои подружки не из ревнивых, — фыркает Рома, заставив Полину несдержанно прыснуть в кулак. — Курить будешь? — А… — Полина подбирается, сжав нервные пальцы друг с другом на коленях, Рома терпеливо склоняет голову набок, в потёмках глаза под всегда сердито сдвинутыми бровями кажутся бездонными вертикальными могилами. Полина частит, мотнув головой. — Нет. Нет. — Ну, я и не заставляю, — Ромка энергично спрыгивает, Полина только сейчас замечает, что он пришел не с пустыми руками. — А тархун будешь? — Ты же туда не ссал? — Очень, блять, хотелось, еле сдержался, — саркастично огрызается Рома. Полина протягивает руку, Рома вкладывает ей бутылку в ладонь отклеивающейся этикеткой к себе. Полина свинчивает пробку, Рома кашляет. — Только сразу не выплевывай. «В смысле?». Полина давится, потому что тархун, несмотря на то, что кажется холодным, обжигает горло жаром, словно жидкий перец. — Он с водкой, — Рома отбирает бутылку обратно и делает глоток, Полина прижимает ко рту ладонь ребром. На этикетке нарисованы пузырьки и написано «колокольчик». — Надо было «байкал» разводить, никак не отделаюсь от вкуса ебаной петрушки. — И лаврового листа, да, — Полина поднимается с места и встаёт совсем близко, Рома теряет момент, когда она заново забирает скукоживающуюся от перепада давления бутылку себе. Полина смотрит так, будто выслеживает жертву, завораживает одним присутствием — Рома одергивает самого себя мысленно, ты просто маниакально влюбленный придурок и по-хорошему ей никаким местом не сдался. — Играешься? — Да, — кивает Полина, не собираясь спорить. — Доиграешься, — усмехается Рома. Полина хмыкает сквозь сдержанную улыбку, на одной щеке у нее проступает ямочка. Полина набирает гадкого коктейля в рот и прижимается губами к Роме, на прикрытых веках мерцает звездный блик розовато-пудровых теней. Полина наощупь закрывает Роме глаза, прижав ресницы кончиками больших пальцев, чтобы не пялился, целует накрепко, стукаясь по неопытности зубами. Зелёное капает по подбородку, Рома сжимает Полину в руках до жалобного стона, выпивает досуха, сцеловывает сладко-колючие капли с шеи и покорно запрокидывает голову, когда Полина снимает пальцы с век. Она втягивает щеки, напряжённо щурясь, и сплевывает пенящуюся слюну Роме в открытый рот. Плевок спадает густой нескончаемой каплей и повисает, как прилипшая к нижней губе паутинка. Рома забирает ее языком, напоследок слизывая остаток с губ Полины. — Полина, пожалуйста, — Рома не знает, о чем взмаливается — внутри все горит и просит большего — ребра Полины под пальцами кажутся шиповаными, но рук все равно убирать не хочется. — Заткнись, — Полина сжимает больно пальцы на его подбородке, впиваясь ногтями, все ещё початую бутылку взметывает вверх и выливает в глотку злосчастные остатки тархуна с водкой. Что-то струится мимо и соскальзывает под одежду липкими слизнями. Полина не даёт ничему пролиться, накрывает рот Ромы своим — и когда он допивает, выплёвывает обратно, что забрала. Слюна падает мимо, попадая на щеку, Рома стирает ее ладонью и тут же слизывает, Полина пытается вернуть весь этот яд ему, но сколько бы не пыталась, оно остаётся во рту, впитывается в кровь сквозь слизистые и начинает отстукивать дробь в висках так сильно, что вздуваются тонкие венки. От ветерка с привкусом прелой листвы и сгнивающих недозрелых груш становится зябко. Рома сползает на колени и обнимает Полину за ноги, как раз у кромки узкой юбки в мелкую гусиную лапку, прикладывается щекой к мягкому животу. Полина отбрасывает бутылку, опускает руки Роме на голову и гладит по темным жёстким, как медная проволока, коротким волосам. — Поль, ты пиздец, — голос срывается в истерический всхлип. Рома не плачет, он вообще не помнит, когда последний раз плакал — возможно, далеко в детстве, когда отец в приступе бешенства отхлестал кожаным ремнем с огромной железной бляхой. Полина кладет ладонь ему на глаза, закрывая их, другой рукой продолжая гладить. — Проводишь меня? — Да-да-да, — голос Ромы тонет в коже, проникает под жировую прослойку и лоскуты мышц, делая кости пористыми и ломкими. Полина устало моргает, опьяненная, так и не согретая — собирает предательскую соль с твердых скул Ромы. Он поднимается, неровно шатнувшись, захлопывает оконную раму. Полина подбирает спортивную куртку с парты, застегивает ее до середины и прячет руки в карманы. — Всё взяла? — Ага, — Полина заводит прядь за ухо, — а твои пацаны тебя не потеряют? — Пусть сами потеряются, идём, лёгкие сейчас разорвутся нахуй. Полина вспоминает о Кате, когда выходит из класса, но натыкается на парня из параллели — он окатывает ее равнодушным взглядом, но когда из-за спины Полины появляется Рома, нахлобучивающий подвернутую шапку на голову, лицо паренька презрительно искажается, оплывая, как дешёвая парафиновая свеча. Полина неловко запинается о шнурок на кедах, вцепляется Ромке в локоть и прибавляет шагу. Школа сотрясается в музыкальных конвульсиях, бело-зеленоватый свет казённых ламп слепит, отчего глаза слезятся. — У меня юбка короткая, завяжи, пожалуйста. Рома фыркает, спускает одно колено, ловко завязывает верёвочные шнурки в крепкий узел. Задумчиво глядит на вторую ногу и там перевязывает бантик в узел. — Я их потом сниму? — жалобно спрашивает Полина. — С ногами точно снимешь, — смешливо цокает Рома, поднимаясь, Полина хихикает и небольно толкает его локтем. — Завтра уже похолодает. — Почему? Огонёк зажигалки неожиданно ослепляет, но Рома не закуривает, только смотрит в крохотное пламя недолго и захлопывает крышку. — Закат был краснющий, как кровища. Тебе не холодно? — Зябко немного, терпимо, — Полина застегивает куртейку под горло и, нечаянно прищемив кожу, издает писклявое «ай». Рома фыркает и кивает. — Скажи, если замёрзнешь. — И что, ты меня подожжешь? — Если хорошо попросишь, — Рома выразительно поигрывает бровями. Полина нащупывает в кармане сливочную конфету, шуршит жёлтой обёрткой и отдает половинку Роме. У кого-то подводит живот громким китовьим воем. Они удивлённо переглядываются. — Это твой. — Нет, твой. Редкие фонари перемигиваются, в домах поочередно гаснет свет, словно бы все вокруг составили расписание и по нему выключают электричество. Температура ощутимо падает с приближением леса. — И почему здесь фонарей ещё не поставили? — Полина ежится, изо рта выплывает полупрозрачный пар. Рома пожимает плечами, застегивает олимпийку по подбородок. Холодок лезет под одежду, бесстыдно облапывая. Со временем зрение свыкается с темнотой, и становятся видны прорехи меж деревьев и подсвеченная луной пыльная дорога. — Дай руку, — Рома закуривает, оставляет сигарету тлеть зажатой меж зубов яркой точкой. Полина морщит нос, но ладонь подаёт — становится на кроху теплей. — Я в пару затяжек, ладно? — Хорошо, — Полина опускает нос в загибающийся ворот куртки. Рома смакует дым, чуть ли не со слезами тушит сигарету о подошву кеды и кладет окурок в почти пустую пачку. — Вонять же будет. — Как будто у меня выбор есть, — Рома прячет их сомкнутые руки у себя в кармане, — ты такая жестокая. — Неправда, — Полина нахмуривается. Рома цокает языком, блеснув ровными клыками. На шум за деревьями они реагируют синхронным поворотом головы. После шума трескающейся сухой листвы и шуршащих хвойных иголок вверх устремляется крик. — Надеюсь, это Смирнова, — хмыкает Полина, Рома зло смеётся. — Да небось заяц в силок попал. Хочешь посмотреть? — Издалека только если. — Нахрабрилась, значит, — Рома сжимает ладонь Полины крепче, — пошли. Крик повторяется, отскакивает эхом от склонившихся в притворном сочувствии деревьев. Полина чувствует, как ухает сердце вниз и резко под горло, не давая сглотнуть сладкую слюну. Под склоном ничего нет, окромя сухой травы, Полина даже разочарованно надувает щеки, отпускает руку Ромы и наклоняется, сощурившись — может, все же что-то есть. — Поля, блять. Полина съезжает по склону вниз кубарем и падает в душистую траву и отсыревшую листву, глухо смеясь, нацепляв земли, глины и лишайников на одежду и волосы. Рома закатывает глаза и соскальзывает по склону ни разу не запнувшись, но в знак поддержки сваливается подле Полины. — Так хорошо, — Полина счастливо расплывается в улыбке, прикрывает устало глаза, здесь бы и уснула в дурманящей лесной колыбели. — У тебя вся моська в грязи, — Рома натягивает ей свою шапку на голову и откидывается на спину, заведя руки под затылок. — Только не спи, я тебя на горбушке не потащу. — Придётся, — Полина зевает, но вдруг чихает и одновременно икает, Рома закрывает рот, чтобы не заржать в голос. — Я тебя ударю. — Погоди-погоди ты, — Рома чуть-чуть откашливается, будто сейчас начнет петь, но выдает трель такой мощной отрыжки, что она эхом отзывается в лесу. Полина хохочет, перевернувшись на бок. Лунное молоко щедро проливается на деревья, и Рома засматривается на Полину, глядящую на него сквозь решетку пальцев. Глаза-стекляшки отражают завиток неполной луны. — Так хорошо, — доползает до Полины едва слышное. Она улыбается и прижимает ободранную ладошку к щеке Ромы, он накрывает ее своей, словно бы Полина передумает и уберёт. В груди так тяжело и горячо, как от кипятка, а луна вытягивает последние силы. — Мы тут уснём, Поль. — Пусть, отболеем на каникулах. — Так себе план. Полина крепко его целует, закусив губы до отзвука их мерзкого пойла и карамели, Рома, не сдержавшись, скулит ей в рот, и больше не возникает. Холодает.

***

По утрам темно, в школу не хочется даже после третьего будильника. Полина дрожащими пальцами заворачивает мелкие пуговки в петли, но критически не попадает. Надевает сарафан через голову, а сверху свитер, чтобы вопросов не было. В ушах звенит скрипичный неровный вой, прерываясь только на мерзкое осиное жужжание, Полине кажется, что что-то пошло не так, что-то произошло — да и Рому она не видела все каникулы. Даже та ночь размылась в молочно-пепельное пятно какого-то дурацкого горячечного сна. — Лисичка моя, поправь антенну, будь добра. — Да, деда, сейчас, — Полина подрывается в другую комнату. Дедушка приветливо помахивает ей ссохшейся рукой, Полина покорно вертит антенны, пока канал не проявится без помех. Полина соскребает высохшую зубную пасту с щеки и останавливается у края леса. Желудок противно пустой, но есть не получается. Всё не то. Всё стало таким безвкусным, что тошно, дождевая вода с головастиками уже не кажется такой уж противной. Остановившись у расписания, Полина снимает пальто, вешает его на руку и тут же замечает объявление о розыске мальчика из параллели. — Ай, — Полина одергивает ладонь, но это Рома. — Привет. — Даров. Воспоминания ложатся аккуратной стопочкой друг на друга — вот Полина снимает колготки вместе с бельем и едва не придушивает Рому, опускаясь на искривленный чуть в сторону горячий член. Рома бессвязно шипит «нет, Поля, блять, остановись, не надо так», но сильно уперевшись в шею под кадыком, Полина двигает навстречу бедрами, вжимаясь до упора вниз — так ужасно больно, будто внутри не гладкий массивный член, а испещренная занозными струпьями рукоятка топора, и чрево словно бы ошпаривает, когда он заканчивает внутрь через пару натужных фрикций их гадко грязного первого раза. Рома сжимает мягкие бедра пальцами, не в силах этого выдержать, Полина шатко поднимается и спускает задравшуюся к поясу юбку, скрывая ровный треугольник жестких лобковых волос. По внутренней стороне бедра, испещренной темными змейками растяжек, стекает горячей дорожкой мешанина из тягучих выделений, крови и горькой спермы, даже пар идёт. Рома обхватывает холодные коленки и тянет Полину на себя, собирая пролитое языком, обоим хочется по-звериному зарычать и порвать друг друга на мышечные лоскуты — снять наконец человеческую маску. — Ты бледная. — Ты не лучше, — Полина прикладывается щекой к плечу Ромы, разглядывая черно-белый портретик за стеклом. Рома любовно запускает ей пальцы в волосы, касается торчащего позвонка в основании шеи. Тела вытянулись, ощетинились и стали почти невесомыми, будто они наконец-то посбрасывали тяжеловесные человечьи костюмы. Хозяин пригрел их на груди, выкормил сырым мясом, звёздной пылью и научил летать. Только потом Полина три дня блевала землёй, а Рома листвой и гнилой ягодой. Нос щекотали запахи испражнений и кислот, руки не отмывались от кровяной вони, все чувства обострились до тремора и голод ничем не утолялся. Руки тонули в раскаленных внутренностях, и он был таким вкусным, что хотелось сожрать всё, от ушных хрящей до набитых дерьмом кишок. — Хорошо, что выпал снег, — шепчет Полина. Рома ласкает царапину от лезвия у нее в ямке ключицы, трогает языком клыки. Она восхитительно пахнет лесом, так бы уткнуться в волосы и не выныривать. Катя залезает под локоть Полине, натягивая на лицо свою самую обворожительную улыбку. Полина с Ромой бегло переглядываются, отступая друг от друга. Катя отщелкивает сплетни, как шелуху от семечек, делая вид, что позабыла о своих мелких угрозах, играя в подругу, лишь бы поймать Полину на неосторожно оброненном. К Пятифану Катя не сунется, а вот Полина ее уровень — тихонькая, как бездонный омут посреди расступившегося леса. Снег валит непроходимой стеной.