И дьявол позовёт его по имени

      — Давай, птичка, пой!       Сердце Лютика сгорало в адском огне. С каждой новой сыгранной нотой и заново дернутой струной.       Песня для него — не просто способ выживания, средство пропитания и ключик к женским юбкам. Это лишь фасад его профессии. Многие скажут — бездельник, не желающий работать и горланящий ночи напролет.       Лютик ответит — идите нахер.       Потому что для Лютика песня — единственный способ открыть свои чувства.       Слова — всего лишь средство.       Нельзя просто сказать — я люблю тебя. Нет, он обязательно скажет — ты спас меня.       Нельзя проорать — ты свет моей жизни.       Нет, правильно — хоть ты не такой, как остальные, я докажу, что ты ничем не хуже.       Лютик не умел по простому. Лютику нужны пафос, наигранность и красивая обертка. Лютику нужна толпа, которая будет слушать, лишь бы не оставлять эти слова в собственной душе, где они томятся, не находя выхода.       Иначе не избавиться от боли — не разделив ее с кем-то. Ведь, как поэт, Лютик знает — иначе боль, не сформированная в искусство, просто сожрет.       Искусство — извращенная версия всех отрицательных чувств, которые люди не могут вынести, выплескивая, кто как умеет.       Это — определенный вид чудовища, рождающегося от эмоций и низменных желаний.       Когда Лютик поет, он чувствует освобождение от этого дерьма. Если бы Лютик не пел — он бы погиб. Если бы не просыпался каждое утро с тянущим в груди чувством, разрывающим на части артерии, не приходилось бы раз за разом придумывать, как выплеснуть из себя всю эту дрянь.       Но каждый раз, дергая струну, это эйфорический кайф, эпицентр боли, выплескивающийся наружу вместе с поставленным на диафрагме криком.       Это — всего лишь очередной способ показать, как ему больно.       Но при этом не ныть на пышной груди очередной шлюхи.       Лютик так больше не делал. Ну, может, когда трезв.       Лютик вообще не помнит, когда был трезв в последний раз. Все дни давно смазались пьяными красками, наполненные лишь криками его души, изящно обернутыми в созвучные ноты.       Так можно кричать, чтобы никто не обратил внимания и не вызвал соответствующую помощь.       — Красивый у тебя голос.       Лютик улыбается. Нет, не красивый. Божественный, он же это знает. И лишь потому, что этот голос полон его боли. Людям она нравится. Почему-то боль заставляет их восхищаться гораздо больше, чем любовь.       Когда Лютик пел, окрыленный любовью, когда через голос пытался раскрыть свое сердце, никто не восхищался. Зато стоит выставить напоказ сочащийся кровью орган, пылающий жаждой смерти — ликование и радость.       Что говорить — народ любит, когда другим больно.       Смотреть на заживо сгорающих.       Вопреки Его стараниям Лютик выжил. Это оказывается слишком легким, когда жить на самом деле не хочется. Когда хочется лишь вскрыть себе вены, потому что единственный, ради кого ты существовал — оставляет тебя одного.       Одного, посреди неизвестности. Одного, оставив желания Лютика, плюнув на них и преследуя лишь собственную цель.       Крики Лютика, одного, посреди обломков, громче визгов бруксы.       Все равно до него не долетели.       — Садись, папочка даст тебе монеточку.       Лютик снова улыбается, дергая струны.       Не так сложно забыть. Сложно перестать чувствовать. Сложно заставить сердце молчать, потому что оно продолжает сгорать, покрываясь адским пеплом.       И хочется одного — чтобы Он тоже сгорал в этом пламени.       Лютик садится на чужие колени, придерживая руками лютню.       Хочется обнять, прижаться как можно плотнее, чтобы чертов огонь перекинулся и на него.       Лютик любил. Лютик отдавал все, что у него было.       Как легко оказалось его бросить.       — Засунь свою монеточку себе в жопу, папочка.       Лютик бьет. Не лютней, лютню жалко. Его же кружкой с дешевым пойлом.       Он даже не злится на этого беднягу. Лютик же знает, он достаточно красивый, чтобы каждый хотел забраться к нему в штаны, ему это даже льстит.       Но приятно представить, что бьет он на деле не его.       И вообще, он тут пел песню.       Он пел о том, как ему больно, а мудак посмел его прервать.       Был бы он на него хоть немного похож, но нет. Такого, как он, не встретишь. Он в блядском единственном экземпляре, который не поджечь так легко, как сердце Лютика.       Лютик вообще думает, что перепил, когда к нему подходит Йеннифер.       Он и Его видел, когда перепивал, и ее. И многих других. Это не сложно, главное выпить достаточно для галлюцинаторного порога.       Йеннифер. Йеннифер.       Лютику хочется свернуть ей шею, облить маслом и поджечь. Она — как живое напоминание о его бесконечно сгорающем сердце.       Она говорит, что потеряла магию.       Лютик смеется, не веря.       Ему хочется, чтобы она никогда больше ее не вернула.       Но это все равно, что жить без голоса. Без возможности кричать, пока тлеют вены. Если бы Лютик не мог петь о своих страданиях, смысл жизни потерялся бы.       Поэтому Лютик улыбается, кладя ладонь ей на плечо.       Лютик на самом деле не добрый и не сочувствующий.       Он уставший и лишенный собственных эмоций. Он устал чувствовать боль.       Приходится забыть о поэтичном воплощении страданий, когда этот психопат ловит его, привязывая к стулу.       Вот тогда приходится гореть по-настоящему.       И все снова из-за Него.       Мало Лютик отхватил за свою любовь. Мало выстрадал. Мало его сердце покрывалось седым пеплом. Бог решил, что пора почувствовать все в полной мере.       Выплевывая собственную кровь, Лютика трясет, когда маг касается его холодных пальцев. Ему просто хочется, чтобы это закончилось. Это же не глупая песня, в которой Геральт внезапно спас его. Это чертова реальность, в которой он чувствует прикосновения чужой руки и запах паленой кожи.       Кричит. И далеко не из-за разбитого сердца.       Просто любовь к ведьмакам всегда приправлена щепоткой боли. Как компенсация. Раз не чувствуют они, то их возлюбленные почувствуют за двоих.       Лютик уже не знает, он просто орет.       Но чудо все-таки случается, и имя ему Йеннифер.       Йеннифер.       Лютик бы лучше на ожоги согласился, но кто его спрашивает вообще.       А, моргнув, он уже обнаруживает себя на полу сырой темницы в компании крыс.       Вот так выглядит любовь в его понимании. Финал неизбежно ведет к грязной клетке. Пропитанной вонью и стонами.       Лютик даже не пытается представить любовь в эфемерном ужасе, жаждущим спасения. В его понимании — любви уже попросту нет.       Она выгорела в нем. Истлела красивой сказкой в нотах его последней светлой песни.       Все остальное — лишь жалкая попытка не сойти с ума. Создать иллюзию того, что Лютик все еще помнит, как ощущается любовь. Если он хоть когда-то знал ее вообще.       В какой-то степени, Лютику кажется, что он заслужил все это. Или нет, не так. Ему кажется, что так просто правильней. Сидя в клетке, не нужно думать, что шатаешься по тавернам только потому, что не можешь заглушить боль. Можно просто сказать, что не виновен, ведь тебя всего лишь поймали.       Лютик и в том, что не чувствует кончиков пальцев, не виноват. И даже любовь его к Геральту не виновата. Если бы он знал, где Геральт, он бы сдал его, однозначно сдал! Лютик в этом уверен процентов на восемьдесят. А все остальные он думает, что этот идиот опять натворил, что его ищет психопат, сжигающий людей.       И это даже не Дьявол, пришедший по его распутную душу, нет.       Лютик знает, что у Дьявола белые волосы. Это однозначный факт, не требующий подтверждения. Белые волосы и желтые глаза, вероятно, еще и вдобавок с узким зрачком.       И Бог покинул Лютика, как только он встретил этого Дьявола.       Этот Дьявол так часто шептал его имя, рычал его низкими нотами, которые Лютик потом пытался выиграть на лютне, но эти нечеловеческие звуки просто невозможно воспроизвести.       Пытаться создать себе подобную замену шепота собственного имени, чтобы потом с воплем кинуть пустую бутылку в стену, осознавая собственную ничтожность.       Лютик зовет его. Ему хочется, чтобы Дьявол пришел за ним и снова прошептал его имя…       — Какого черта ты здесь делаешь?       Лютик смотрит на него. Ему кажется, что это очередная галлюцинация, к которым он так привык, когда пьян. Но сейчас-то он трезв. Чертовы тюремщики продержали его здесь столько, что он с горем успел протрезветь.       Конечно, он снова здесь. Реальный, живой и снова готовый на подвиги. Ему снова нужна помощь. А зачем, спрашивается? Как будто Геральту хоть когда-то было дело до его мнения.       — Даже не думай! Даже не думай, что ты сейчас посмотришь на меня, и этого будет достаточно, чтобы я простил тебя. Мне, мать твою, пальцы выжгли из-за тебя, я потерял лютню!       А он даже не говорит ничего, просто смотрит. Смотрит этим, блять, взглядом, и сердце Лютика рвется на части. Чтобы вынести этот взгляд и не напрыгнуть на Геральта сразу же, нужна выдержка, и ее у Лютика никогда не было. А Лютик думал, что несколько членов и парочка пышных юбок вытравят Геральта из его головы.       Не вытравили.       Лютику кажется, ничего не вытравит — даже если ему кожу живьем с тела сдерут, а так, подумаешь — всего лишь прожгли. Как будто это цена за сердце, тянущееся к ведьмаку.       Лютик сам себя ненавидит, когда обнимает его. А сердце продолжает сгорать живьем, когда Геральт при этом тянется и обнимает его в ответ.       Ощущение складывается такое, словно не прогонял его Геральт. Все по той же цепочке. Они идут по пустым пыльным дорогам, Лютик снова пытается шутить, лишь бы не находиться в напряженном молчании. Лишь бы голосом заглушить собственные мысли, наваливающиеся на него дьявольским набатом. Геральт снова хмурится и говорит ему заткнуться.       Но меняется вот что. Если раньше, до того, как Геральт послал его к Дьяволу, не осознавая всей иронии собственного посыла, Лютик бы попал в ситуацию, когда ему пришлось сверкнуть голым телом перед Геральтом, он бы трепетал от восторга и попытался его соблазнить. Ну сделать хоть что-то лишь бы получить от него хоть немного внимания.       Но Лютик настолько вымотан, что, отдавая Геральту плащ и снимая рубашку, думает лишь о том, как хочется выпить. И спать. Он даже не сразу соображает, что вообще обнажен перед ним. Лютик бы и не понял. Если бы Геральт не смотрел на него так жадно, что в душе снова дернулось что-то очень давно забытое и уже нахрен никому не нужное.       Лютик садится на каменный выступ прямо в воде. Опускает голову, хватается за волосы. Каждый раз касаться чего-то — невыносимая боль из-за того, что слоя кожи на нем больше нет.       Он устал. Все эти странствия вымотали его, он вообще уже не понимает, на кой Дьявол согласился помочь ему.       Только потому, что сердце так быстро бьется. Потому что, после всего, он все еще не может ему отказать.       — Что ты…       Лютик дергается, едва не падая с камня. Когда Геральт присаживается рядом, вставая коленом в воду, на Лютика едва не накатывает истерика. Фантомные прикосновения психопата расходятся по телу, и Лютик одергивает руку. И хоть психопат поймал ее, потому что Лютик был связан, Геральту удается это и без веревок.       — Ты чего?       Геральт в непонимании смотрит на него, сжимая ладонь Лютика в своей. А Лютик готов заорать, потому что все еще чует прикосновения к пальцам огня. Конечно, ведь Геральт даже не знает об этом. Конечно, Геральту, блять, плевать.       Все, что хочется Лютику — вырвать ладонь и ударить. Больнее, чем любого зеваку в таверне, полапавшего его за задницу.       — Вот сижу и думаю, вдарить ты мне собрался или утопить. А потом думаю, что ты забрал меня из тюрьмы, так что, я вроде тебе нужен. Поэтому не знаю, что и думать, Геральт.       — Как же много ты говоришь.       И эта фраза для Геральта — тоже много!       Лютик поджимает губы, а потом с любопытством наблюдает, как Геральт достает из сумки зелье и смазывает им кончики его пальцев. Лютик чует холод и вязкость, и его не покидает мысль, что зелье весьма специфично.       Сердце заходится в таком бешеном ритме, что Лютику кажется — он простил Геральта. За все, абсолютно. Все обиды, накопленные за двадцать лет.       — Лютик.       Лютик моргает. Оказывается, все это время Геральт его звал, а Лютик просто залип, уставившись на собственные пальцы в его ладони.       — Ты чего-то хочешь, как необычно. Ты точно Геральт, а не допплер, посланный меня убить?       — И кому ты нужен, чтобы тебя убивать?       — Я ценная личность!       Лютик оскорбленно вырывает ладонь и шипит, чувствуя, что боль от зелья прошла не до конца.       — Меня ценно похитили, чтобы пытать. Может, ты все еще тот психопат, откуда мне знать!       Геральт хмурится. Ну да, Лютик со стороны вполне несет бред. И вообще выглядит, как человек, которому необходима помощь. Но Лютик молит о помощи, только когда поет. А вид его — всего лишь олицетворение любви к ведьмаку. Геральт может хоть нахуй его послать, если ему не нравится, как она выглядит.       — Лютик.       — Ну что ты заладил со своим «Лютик»?!       Геральт молчит. Молчит и смотрит на него этими глазами, которые как будто должны Лютику что-то сказать.       Лютик тоже так делает. Он признавался Геральту в любви тысячи раз. Дергая за струны и сплетая рифмы. Заменяя слова и создавая метафоры. В этих песнях было столько признаний, просьб и мольбы. Каждый раз, беря в руки лютню, Лютик открывал ему свое сердце.       Лютик понимает, что сказать это словами куда сложнее. Лютик поет, чтобы признаться Геральту в любви. Просто Геральт уходит спать наверх, пока Лютик в окружении оставшихся дам и мужчин рассказывает, как любит его.       Просто Геральт не умеет петь.       Лютик — само олицетворение искусства, даже то, как он выглядит — уже попытка признания в любви.       А Геральт — олицетворение пыток, совершаемых над человечеством. Геральт — Дьявол, сброшенный на землю за грехи и познавший все возможные муки.       Геральт может высказать все одним взглядом. Ему даже говорить об этом не надо.       Поэтому, когда Геральт снова произносит его имя, не говоря больше ничего, он продолжает смотреть.       Это как попытка Лютика признаться во всем с помощью песни.       Лютик испробовал все возможные слова, чтобы открыть Геральту сердце.       А Геральту хватило всего одного.       — Знаешь, что, Геральт, я устал.       И все же, когда Лютик пел — Геральт всегда поднимался наверх, не желая слушать его песню.       Лютик поднимается с камня, забирает плащ у Геральта из рук. Зачем отдавал, если он все равно его намочил? Лютик разозлен настолько, что забывает о другой одежде, надевая сразу плащ на голое тело.       Лютику не хочется видеть этот взгляд и слышать свое имя.       Только сердце не обманешь. Каким бы мертвым оно не было.