Сказка из хрусталя и одуванчиков

       Не помню, когда именно меня выбило из колеи унылых тяжелых будней моё осознание собственного одиночества. Может, когда близнецы Кэрроу в очередной раз применили на мне Круциатус за отказ практики Империо на третьекурсниках. Или же, когда я узнала, что Фред сломал себе руку, а Джордж отказывается писать письма от его имени. Хотя толку в этом было мало. Только слизеринцам разрешалось пользоваться совиной почтой. Остальным же приходилось по несколько месяцев жить в совершённом неведении о нестабильном положении их семьи. Большая часть просто не имела возможности написать родным и узнать, как обстоят дела. Это очень грустно. Но сделать что-то нереально.       Новый директор оказался полной сволочью и предусмотрительной скотиной. Как-то раз я даже попыталась отравить Снейпа, чтобы, наконец, изменить ситуацию и положение дел в «Хогвартсе» и получить хотя бы одну жалкую строчку от мамы с братьями. Я по ним очень скучала. Но ничего не вышло и план с треском пробил дно, а мне пришлось публично сознаться в своём провально-глупом, необдуманном и, к глубокому сожалению, неудачном проступке.       В подвале «Хогвартса» было сыро. С приходом новой власти его обустроили специально под темницу. Мало что хорошего можно было сказать о том двухнедельном заточении. Но уже тогда стало понятно, я осталась совершенно одна.       Может это странно и даже постыдно думать о девчонке, трусливо сбежавшей вместе с мерзким отпрыском Малфоев. Но мне, в отличии от других, было известно, как сильно ограничен её выбор. Во всем.       Я представляла красивую жизнь, где она будет счастлива. Мне хотелось верить, что война не коснётся этой, иногда ужасно раздражающей, чистокровной стервы и её точеных манер. Но было очевидно, что сейчас Слизеринская Принцесса переживала не самые лучшие времена.       Как я скучала по ней. Иногда даже больше, чем по родным, и эта мысль заставляла тело покрываться холодным липким потом.       Казалось, я запомнила каждую деталь нашей первой и последней встречи: «День выдался солнечным. Чересчур солнечным. Небесное светило слепило, заставляя часто жмуриться всех тех, кто решил прогуляться в эти часы. Девочка невысокого роста робко брела вдоль тропинки из камня. Первокурсникам запрещалось посещать прилегающие к замку территории, только небольшой задний и внутренний двор. По желанию—квиддичное поле. Но Джинни Уизли не отличалась своим послушанием. Девчонка с Гриффиндора шагала к большому дереву, простоявшему здесь не меньше века. Витая в облаках, она не сразу заметила сгорбленную фигурку, облокотившуюся на потемневший ствол. Да, кажется, она видела эти чернющие локоны раньше. Где-то в толпе. На шее красовался темно-зелёный галстук. Ну конечно, Слизерин! Девчонка смотрела в пустоту, полностью погружённая в глубокие, далекие от неё и Джинни, мысли, а может и мечты.       Младшая из Уизли обернулась. Там, за спиной был красивый замок с ее новыми друзьями. Там были ее братья. И там она могла бы вполне законно веселиться в кругу своих сокурсников. Но, почему-то, идти обратно не хотелось. Студентка стояла столбом, всматриваясь и запоминая красивые, аристократичные черты. Такие холодные, далекие и, кажется, грустные.       Заметив в паре метров от себя куст с небольшими желтыми цветочками, гриффиндорка довольно быстро переключила своё внимание на них. Одуванчики–прелестные цветы, такие яркие и простые. В этот момент возбуждение от собственной гениальной мысли током прошибло тело и все нервные окончания. —Не грусти,–улыбается Уизли, держа в руке небольшой букет солнечных лучей...»       День, как оказалось, стал роковым. Хотя сейчас, зная ее тяжелый характер, я вообще не понимаю, как Паркинсон тогда не ушла или же не нахамила мне. Удивительно. С каждым разом в своей чертовски запутанной жизни, больше напоминающей американские горки, я начинаю верить в судьбу.       Сейчас все это неважно. Сейчас я, словно солдат, возвышаюсь около окна, из которого когда-то мечтательно любовалась мостом и думала о всякой ерунде. Иногда ночью мы с ней могли простоять тут часами, в свете луны и мерцающих на синевато-чёрном небе звёзд.       Когда-то я держала её тёплую руку, а теперь так же сильно сжимаю в ней палочку.       Не буду лукавить, мне страшно. Очень страшно за свою жизнь. А ещё страшно за последствия. Что будет с мамой, если я умру? Сможет ли она оправиться? Я ведь их единственная дочь. Они так сильно ждали моего появления.       Больше маминых слез я могу бояться только за жизни других. Я боюсь увидеть мертвые тела, хотя прекрасно осознаю–это дело времени. Но больше всего на свете я боюсь увидите среди этих безжизненных, перекошенных от ужаса и боли гримас родные мне лица. Боюсь, что это будут мама и папа, Билл и Чарли, Перси, Фред и Джордж, Рон и Гарри, Гермиона, Луна и, конечно, Пэнси. Я знаю, она будет здесь сегодня. Ведь Малфой тоже в школе. Я успела выцепить его мерзкую рожу в дикой толкучке. Только он был без неё. Может, что-то уже случилось? Может, она попыталась сбежать, а ее поймали и пытают? Или ещё хуже убили? Нет. Я не намеренна накручивать себя и плакать прямо сейчас. Весь мой боевой настрой сбивается при этой дурацкой, совершенно беспочвенной, ужасной мысли, от которой, кстати, у меня, похоже, начинается дикое несварение и тянет блевать. Нужно собраться с силами и взять, наконец, в кучу свои мозги. Но я будто то не в состоянии думать о чём-то другом. Наша последняя встреча и разговор, черт: «Девушка в помятой блузке и чёрных, как дорогая подводка в ее косметичке, брюках, гордо вскинув подбородок спешит вдоль ворчащих картин. Даже для этих неживых пустышек она привыкла «держать лицо». В голове шумело, а кровь закипала. Сегодня важный день в самом плохом его смысле.        И вот, она стоит напротив. Совсем рядом. Облокотившись о подоконник, рассматривая бесчисленное количество звёзд на небе. Вся такая милая в пижаме со змеями. Очень остроумно Джинни Уизли. По рыжим, спутанным и лохматым волосам стекает мягкий холодный свет. Девчонка совершенно отличается от слизеринки, расположившийся у противоположной стены, тихо рассматривающей ее с глупым желанием забрать с собой. —Привет, что-то ты рановато. У меня даже волосы не успели посидеть от старости,–улыбается гриффиндорка.        Но Пэнси не до смеха. Она знает, зачем пришла и не намеренна тянуть время. —Надо поговорить,–вышло банально и, как-то, несуразно. —Обожаю серьезные разговоры, особенно, если после них следует секс,–хмыкает Джинни. Тоже получилось не очень. Младшая из Уизли отчаянно надеялась оттянуть или, хотя бы, рассмешить Мисс-«Я-Сейчас-Серьёзно,-Джинни», этой глупостью. Напрасно. —Я уезжаю с Драко.       Они стояли там. Такие разные и одновременно чём-то похожие. Уизли-растрепанная, сдержанная и с еле заметной тенью глубокой печали на овальном лице. Паркинсон-серьёзная, гордая, спокойная и отстраненная.       Девушки напротив друг друга внимательно запоминали каждый изгиб и неровность. По лицу Пэнси красиво струился ледяной свет. Кожа гладкая, с парой выступивших, но вовсе не портящих ее дотошную идеальность, прыщиков. Длинная тонкая шея. Волосы прямые, заканчивающиеся ровными концами, приятно щекочущие скулы. Миниатюрный курносый нос, идеально ровные брови, покусанные, чуть пухлые губы, сложенные линией в попытке скрыть нервозность. И глаза, такие красивые. Блестящие. Яркие и живые.       Джинни нечего было сказать. Она все прекрасно понимала и знала, даже готовилась и репетировала. Но, все равно, как-то не ожидала. Опустив взгляд в пол, волшебница уставилась на собственные пушистые тапочки в виде двух львов. —Пока       Удар пришёлся точно в поддых, заставляя согнуться почти в три четверти. Уизли отчаянно «ловила» ртом воздух от болезненных слов чистокровной девчонки, а по щекам слизеринки, печально известной всем своей холодностью, бесшумно стекали прозрачные слезы. Ходят слухи, что они сделаны из настоящего хрусталя».       Я вижу ее. Она осталась все такой же с нашей последней встречи. Даже одёжка на ней не поменялась. Только теперь блузка слегка запачкана в пыли. Пэнси окружена родителями. Отец возвышался с правового бока, мать–с левого. Не так я представляла наше с ними первое знакомство.       Они были похожи друг на друга и на дочь. Точнее она на них. Тоже, будто высеченные из мраморного камня. Даже почти идеальные. Мистер Паркинсон с непослушной копной отросших, непричесанных волос и щетинистой дорожкой на лице. Его жена, мисс Паркинсон, с чёрными блестящими кудряшками в неброском сером платье. Она крепко сжимает руку Пэнси продолжая держать идеально ровную осанку.       Люциус Малфой, чью жизнь в корень испоганил Азкабан, наконец, перестал быть привлекательным, а, слава Мерлину, хоть немного стал походить на своего внутреннего гнилого урода и лживую сучью тварь. Он звал Драко, чья жизнь пошла под откос из-за отца. Может, если бы не Люциус и не его недалёкие взгляды, Пэнси бы могла сейчас стоять тут. Рядом со мной, а не со сбродом идиотов напротив.       Его приглашение было отклонено. Малфой младший и пальцем не пошевелил в их направлении. Драко тут же зовёт его горячо любимая мать, и уже изрядно потрёпанный, вовсе не аристократичный, он, наконец, уходит к ним.       Я отвлекаюсь, когда снова бросаю взгляд на мертвое тело Гарри. О Мерлин, Гарри.       Чувствую мокрую дорожку на щеке. Небольшая рана, не успевшая ещё толком зарубцеваться, протяжно воет. Это конец. Конец для всех нас. И если меня не убьют сегодня, то я вскрою себе вены, как только выдастся такая возможность. Мы не победим. Гарри Поттер был нашей последней надеждой.       Яркое пятно на небе постепенно разгоняло гору хмурых туч. Война закончилась, а пыль и тела все возвышались, зачем-то греясь под лучами солнца. Выжившие разбрелись по замку: те, кто могут, помогают нуждающимся, остальные–скорбят, оплакивают или просто отдыхают, не в силах надышаться.       Две женские фигуры стоят рядом с Гремучей, побитой и совсем старой, ивой. Обе грязные и пыльные, совершенно уставшие морально и физически. Взрослые и серьёзные не по годам. С уже выступившими паутинками ненужных морщин. Рыжеволосая девушка с туго заплетенной косой тянется к кустику из, таких же пыльных, помятых и поломанных в некоторых местах, одуванчиков. Брюнетка, из прически которой торчали прядки и волоски, будто ветки на деревьях, подходит ближе. Девочек уже ждут их семьи. Совершенно разные, но обе любящие, пусть каждая и по-своему. Пэнси рискует опоздать на рейс, что, возможно, унесёт ее и ее семью в место спокойствия, счастья и тепла для них всех. А Джинни нужно спешить к новому, больничному крылу, временно и спешно перемещённому в Большой зала.       Они надеяться встретиться вновь, если, конечно, судьба будет благосклонна. —Я люблю тебя,–грустно улыбается Уизли, протягивая одинокий одуванчик,–если когда-нибудь у тебя появится возможность, напиши мне. Обязательно напиши мне! И я приеду. Куда угодно приеду!       Закусив нижнюю губу, Паркинсон коротко, отрывисто кивает, крутя в руке небольшой, по своим размерам, цветочек.        Гриффиндорка прижимает ее к себе, утыкается в плечо, пытаясь не разрыдаться. —Пока,–на раскрасневшемся лице плывет улыбка. Джинни, в последний раз всматриваясь в тёмные, высокие верхушки елей с игрой ледяного снега, и уходит, запоминая эти красивые глаза до мельчайших атомов.       На одиноком одуванчике с лучиками жёлтых лепестков красуется тонкая пелена блестящих хрусталиков. А ведь многие твердили, что Пэнси Паркинсон никогда не плачет.