Неземной

Когда это происходит в первый раз, если точнее — шестого ноября, я просыпаюсь в два часа ночи. В ушах стоит звон, а перед глазами пляшут крошечные светлячки. Я чувствую запах дыма. Встав с кровати, я обхожу все комнаты, чтобы убедиться, что ничего не горит. Но все в порядке, и мама с братом спокойно спят. К тому же запах скорее напоминает резкий древесный дым от костра. Списав все произошедшее на очередную странность в моей жизни, я пытаюсь уснуть, но ничего не выходит. Поэтому я отправляюсь на первый этаж, на кухню. Но стоит мне остановиться у раковины, набрать в стакан воды и сделать глоток, как я неожиданно оказываюсь посреди горящего леса. И это не сон. Ощущения такие, словно я действительно нахожусь там. Примерно секунд через тридцать я вновь стою на кухне — в луже воды от выпавшего из рук стакана. Придя в себя, я тут же бегу будить маму, усаживаюсь в ногах ее кровати и, стараясь сдержать волнение, пересказываю каждую деталь видения. Но их так мало, всего-то огонь и парень. — Слишком подробные видения ошеломляют, — говорит она. — Вот почему оно приходит к тебе по частям. — Ты так же узнала о своем предназначении? — Так о нем узнают большинство из нас, — ловко уклоняясь от моего вопроса, говорит она. Мама никогда не упоминает свое предназначение, потому что это одна из запретных тем. И меня всегда бесило, что, несмотря на то что мы близки и всегда были близки, существует огромная часть жизни, которой она отказывается делиться. — Расскажи мне о деревьях в своем видении, — просит она. — Как они выглядели? — Думаю, это были сосны. Я видел иголки, а не листья. Она задумчиво кивает, как будто я сказал что-то важное. Но все мои мысли занимают не деревья, а парень. — Жаль, что я не увидел его лица. — Еще увидишь. — Интересно, я должен защитить его? Мне нравится мысль стать его спасителем. У всех, в ком течет ангельская кровь, разное предназначение — кто-то становится посланником, кто-то лишь свидетелем, кто-то призван утешить, кто-то должен совершить поступок, который потянет за собой цепочку других, — но хранители мне нравятся больше всех. На мой взгляд, они самые ангелоподобные. — Не верится, что ты стал достаточно взрослым, чтобы проявилось твое предназначение, — вздыхает мама. — Чувствую себя ужасно старой. — Но ты действительно стара. И с этим не поспоришь, ведь ей больше сотни лет, хотя на вид ей не дашь и сорока. А вот я чувствую себя тем, кто есть на самом деле: глуповатым (хоть и не слишком обычным) шестнадцатилетним подростком, которому приходится ходить в школу по утрам. И пока не ощущаю в себе ангельской крови. Посмотрев на свою красивую жизнерадостную маму, я понимаю, что каким бы ни было ее предназначение, она исполняла его с должной храбростью, настроем и сноровкой. — Думаешь… — начинаю я через минуту, но смолкаю, понимая, как трудно задать вопрос, потому что мне не хочется, чтобы она считала меня трусом. — Думаешь, мое предназначение в том, чтобы погибнуть в огне? — Феликс. — Я серьезно. — Почему ты так решил? — Просто когда я стоял позади парня, то ощутил невероятную скорбь. Но не понял, что ее вызвало. Мама обнимает меня, а затем притягивает к себе, и мне слышно ритмичное биение ее сердца. — Может, причина этой скорби в том, что я скоро умру, — шепчу я. Ее руки напрягаются. — Это редкость, — тихо говорит она. — Но такое случается. — Мы с тобою разберемся с этим. Я никогда не чувствовал больше бодрости, чем сейчас, но все же растягиваюсь на кровати, и она накрывает нас одеялом, а затем обнимает меня. Мама теплая, скорее даже горячая, будто и ночью ее согревает солнце. Меня окутывает аромат ее духов, которые часто выбирают пожилые леди: розовая вода и ваниль. И от этого я чувствую себя в еще большей безопасности. Но закрыв глаза, я вновь вижу перед собой парня. Он замер в ожидании… меня. И это кажется мне более важным, чем скорбь или вероятность погибнуть в огне. Он ждет меня. Когда я просыпаюсь, за окном барабанит дождь, а сквозь жалюзи просачивается светло-серый свет. Стоя у плиты, мама перекладывает яичницу в тарелку. Как и в любой другой день, она уже переоделась и приготовилась к рабочему дню, только ее волосы все еще мокрые после душа. Она напевает что-то себе под нос, выглядя при этом счастливой. — Доброе утро, — выпаливаю я. Мама поворачивается, откладывает лопаточку и шагает ко мне, чтобы обнять. В ее улыбке отражается столько гордости, словно я, как и в третьем классе, выиграл районный конкурс по орфографии. Словно она и не ожидала от меня чего-то меньшего. — Как ты себя чувствуешь? Справляешься? — Да, я в порядке. — А что случилось? — доносится с порога голос моего брата Кристофера. Мы с мамой поворачиваемся и видим, что он стоит, прислонившись к косяку, все еще помятый, неумытый и угрюмый после сна. Он никогда не был жаворонком. В его глазах, устремленных на нас, мелькает страх, словно он ожидает услышать плохие новости о том, что кто-то умер. — Твоему брату явилось его предназначение. Мама улыбается, но уже не так радостно, как раньше. Скорее уж настороженно. Он оглядывает меня с головы до ног, будто пытается отыскать на моем теле божественный знак. — У тебя было видение? — Да. О лесном пожаре. — Я закрываю глаза и вновь вижу холм, заросший соснами, оранжевое небо и клубы дыма. — И парне. — С чего ты решил, что это не сон? — Потому что я не спал. — И что означает твое видение? — спрашивает он. Все, что связано с ангелами, для него в новинку. Он еще в том возрасте, когда сверхъестественные вещи кажутся крутыми и будоражат воображение. — Не знаю, — отвечаю я. — Это мне и предстоит выяснить. Через два дня видение появляется вновь. Я бегу по внешней дорожке в спортзале Старшей школы, а через мгновение знакомый мне мир — Австралия, Сидней, спортзал — исчезает. И я оказываюсь в лесу. Практически ощущаю вкус огня. Но в этот раз языки пламени танцуют на гребне холма. — Не останавливаемся! — кричит учительница физкультуры миссис Шварц. — Нам нужно определить, как быстро вы можете пробежать два километра. Феликс, тебя это тоже касается. Наверное, в прошлой жизни она была сержантом по строевой подготовке. — Если ты не уложишься в десять минут, то побежишь снова на следующей неделе! — кричит она. Я вновь начинаю бежать. Стараясь сосредоточиться на поставленной задаче, я не сбавляю темпа, чтобы компенсировать потерянное время. Но мои мысли вновь возвращаются к ведению. Силуэты деревьев. Земля под ногами, усыпанная камнями и сосновыми иголками. Парень, стоящий ко мне спиной и не сводящий взгляда с приближающегося огня. И мое сердце, которое вдруг забилось невероятно быстро. — Последний круг, Феликс, — говорит миссис Шварц. Я ускоряюсь. Почему он стоит там? Даже не закрывая глаза, я вижу его образ, словно тот выжжен на сетчатке. Он удивится, увидев меня? В голове крутится множество вопросов, но самый главный из них: «Кто он?» И в этот момент я пробегаю мимо миссис Шварц. — Молодец, Феликс! — говорит она. А через мгновение бормочет: — Не может быть. Замедлив шаг, я возвращаюсь к ней, чтобы узнать свое время. — Я уложился в десять минут? — Ты пробежал за пять минут сорок восемь секунд. — В ее голосе слышится невероятное удивление. Она смотрит на меня так, словно у нее тоже было видение, только в нем меня взяли в команду по легкой атлетике. Ууууупс. Я задумался и перестал сдерживаться. Мне придется придумать убедительное оправдание, если мама об этом узнает. — Наверное, вы что-то напутали с секундомером, — пожав плечами, говорю я. Мне остается лишь сохранять спокойствие и надеяться, что она купится на это, хоть мне и придется вновь бежать полуторакилометровку на следующей неделе. — Да, — рассеянно кивнув, соглашается она. — Должно быть, я неправильно засекла время. Вечером, развалившись на диване, я пересматриваю «Силачка До Бон Сун», когда мама возвращается домой. — Все так плохо? — Это мой запасной вариант, если не получается отыскать «Прикосновение ангела», — насмешливо отвечаю я. Словно угадав мое заветное желание, она достает коробку с мороженым «Бен энд Джерри» из бумажного пакета. — Ты богиня, — говорю я. — Не совсем. Она показывает мне книгу: «Южной Кореи: иллюстрированный справочник». — Может, мои деревья вовсе и не в Южной Корее. — Но нам же надо с чего-то начать. Мы идем к кухонному столу и склоняемся над книгой, выискивая сосны из моего видения. Если бы кто-то увидел нас, то подумал бы, что мама просто помогает сыну с домашним заданием, а вовсе не о двух полуангелах, которые пытаются разгадать миссию небес. — Эти, — наконец говорю я, ткнув в одну из картинок, а затем с довольным видом откидываюсь на спинку стула. — Сосна скрученная широкохвойная. — Желтоватые скрученные иглы, растущие пучком по две хвоинки, — зачитывает мама. — С коричневыми шишками яйцевидной формы? — Я не рассмотрел шишки, мам. Просто у них очень похожая форма, и ветви растут с середины ствола, — отвечаю я, зачерпнув ложкой мороженое. — Понятно. — Она снова переводит взгляд на книгу. — Похоже, она растет в Скалистых горах Весасан, в Сеуле, а еще здесь говорится, что шишкам требуется очень много тепла — как, например, от лесного пожара, — чтобы раскрыться и выпустить семена. — Очень познавательно, — язвлю я. Хотя при мысли о соснах, которые растут только на выжженных участках, мое тело охватывает дрожь волнения. Даже у дерева есть какое-то предназначение. — Отлично. Теперь мы примерно знаем, где это произойдет, — говорит мама. — И нам остается лишь сузить круг поисков. — А что потом? Я рассматриваю изображение сосны и вдруг вижу, как ветви словно охватывает пламя. — А потом мы переедем. — Переедем? Мы уедем из Сиднея? — Да, — подтверждает мама. И, судя по всему, она не шутит. — Но… — бормочу я. — А как же школа? Мои друзья? Твоя работа? — Ты переведешься в новую школу и заведешь новых друзей. Я найду новую работу или попробую работать из дома. — А Кристофер? Она усмехается и хлопает меня по руке, словно я ляпнул глупость. — Конечно же, он поедет с нами. — Да уж, он будет в восторге, — говорю я. У Кристофера тут армия друзей, нескончаемая вереница бейсбольных матчей, соревнований по спортивной борьбе, футбольных тренировок и прочего. И впервые я осознаю, что все намного сложнее, чем мне казалось. Мое предназначение изменит все. Мама закрывает справочник деревьев и серьезно смотрит на меня с другой стороны кухонного стола. — Это очень важно, Феликс — говорит она. — Это видение, это предназначение — цель твоего существования. — Я понимаю. Просто не думал, что нам придется переезжать. Я смотрю в окно на двор, где играл в детстве, на качели, которые мама так и не снесла, на кусты роз у забора, росшие там всю мою жизнь. А вдалеке виднеются смутные очертания гор, которые всегда казались мне краем мира. И мне не верится, что мы когда-нибудь уедем в другое место. Мамины губы изгибаются в сочувственной улыбке. — Ты думал, что сможешь слетать куда-то на выходные, там исполнить свое предназначение, а потом вернуться? — Примерно так. — Смутившись, я отвожу взгляд в сторону. — Когда ты расскажешь брату? — Думаю, стоит подождать, пока мы не узнаем точное место. — Можно я поприсутствую при разговоре? Я захвачу попкорн. — Когда-нибудь наступит его черед, — говорит она, и в ее глазах мелькает печаль от мысли, что мы так быстро взрослеем. — И когда он получит свое предназначение, тебе тоже придется чем-то поступиться. — И мы снова переедем? — Мы отправимся туда, куда позовет его предназначение. — Это безумие, — покачав головой, говорю я. — Настоящие безумие. Ты ведь понимаешь это? — Неисповедимы пути, Ликс. Она выхватывает у меня ложку и выковыривает большой кусок ванильно-солодового мороженого с крендельками и арахисовой помадкой. А затем усмехается и прямо у меня на глазах вновь превращается в озорную, веселую маму. — Неисповедимы пути. В последующие две недели видение появлялось раз в два-три дня. Я занимаюсь своими делами, а потом бац… оказываюсь на плакате с Медведем Смоки. В какой-то момент я начинаю неосознанно ждать его появления по дороге в школу, в душе, за ланчем. Иногда видения нет, но меня окутывают ощущения. И тогда я чувствую жар и запах дыма. Друзья замечают это. А затем дают мне дурацкое прозвище «инопланетянен», подразумевая, что я не от мира сего. Но думаю, могло быть и хуже. Учителя тоже замечают. Но так как к моим оценкам не придерешься, они не обращают внимания, что я большую часть урока пишу в личном дневнике, а не в тетради. Мой дневник (простой, черный, с закладкой и на резинке) заполнен всем, что связано с предназначением: рисунки, заметки, различные детали из видения, по большей части те, что относятся к таинственному парню. Он постоянно присутствует на краешке моего сознания — кроме тех моментов, когда мое сознание полностью им захвачено. И с каждым разом я все лучше изучаю его образ. Силуэт его широких плеч, старательно взъерошенные темно-каштановые волосы, настолько длинные, что закрывают уши и спадают на воротник сзади. Парень прячет руки в карманах черной кофты, сшитой из какого-то пушистого материала, возможно флиса. Он стоит, перенеся вес на одну ногу, словно собирается уйти. Он выглядит худым, но при этом мускулистым. Когда он начинает поворачиваться, я вижу едва заметные очертания щеки, и от этого каждый раз мое сердце начинает колотиться, а дыхание сбивается. «Что он подумает обо мне?» — задаюсь я вопросом. Мне хочется внушать благоговейный трепет. Когда мы окажемся в лесу, он наконец повернется и посмотрит на меня, мне хочется хоть немного походить на ангела. Я знаю, что не урод. Все, в ком течет ангельская кровь, довольно привлекательны. У меня хорошая кожа, а губы, даже без помады, красивого розового оттенка. — Феликс, твой телефон звонит! — кричит мама из кухни. Я вздрагиваю и перевожу взгляд на раскрытый передо мной дневник. На странице появился аккуратный скетч парня: его затылок, шея, взъерошенные волосы, ресницы и линия щеки. Не помню, чтобы рисовала его. — Хорошо! — кричу я в ответ. А затем закрываю дневник и засовываю его под учебник алгебры. Как только я сбегаю по лестнице, меня окутывает аромат выпечки, словно в пекарне. Завтра День благодарения, и мама напекла пирогов. На ней фартук домохозяйки из пятидесятых годов (который она носит с пятидесятых, хотя тогда, по ее словам, не была домохозяйкой), запорошенный мукой. Мама протягивает мне телефон. — Это твой отец. Я поднимаю бровь и вопросительно смотрю на нее. — Не знаю, зачем он звонит, — отвечает она и отдает телефон, а затем разворачивается и тактично выходит из комнаты. — Привет, пап, — говорю я. — Привет. В трубке повисает молчание. Мы обменялись лишь приветствиями, а ему уже больше нечего мне сказать. — Так зачем ты звонишь? И снова молчание. Я вздыхаю. Годами я репетировал свою речь о том, как злюсь на него за то, что он бросил маму. Мне было всего три года, когда они расстались. Я не помню, из-за чего это произошло. Да и вообще из той жизни я помню лишь несколько фрагментов. Как праздновали день рождения. Как гуляли на пляже. Как он стоял у раковины и брился. И конечно же, прекрасно помню, как он уехал. Я стоял на подъездной дорожке рядом с мамой, которая удерживала на бедре Кристофера и плакала от горя, смотря ему вслед. Никогда не прощу ему этого. Да и много еще чего. Того, что так стремился уехать подальше от нас, что забрался на другой конец страны. Того, что редко звонил и не знал, что сказать во время этих разговоров. Но больше всего — того, как морщится мама, когда слышит его имя. Она никогда не рассказывала, что произошло между ними, это такая же запретная тема, как и ее предназначение. Но в одном я уверена точно: мама настолько близка к совершенству, насколько это вообще возможно. В конце концов, она наполовину ангел, хотя папа и не знает об этом. Она красивая, умная и веселая. Очаровательная. А он бросил ее. Бросил нас всех. И это, на мой взгляд, делает его настоящим дураком. — Я просто хотел узнать, все ли у тебя в порядке, — наконец говорит он. — А почему должно быть по-другому? Он кашляет. — Ну… жизнь подростка нелегка, верно? Старшая школа. Девушки. И тут разговор стал не просто необычным, а по-настоящему странным. — Верно, — отвечаю я. — Она действительно нелегка. — Мама говорит, у тебя хорошие оценки. — Ты разговаривал с мамой? Снова молчание. — Как живется в Большом яблоке? — спрашиваю я, чтобы сменить тему разговора. — Как и всегда. Яркие огни. Большой город. Вчера видел Дерека Джетера в Центральном парке. Вот такая здесь ужасная жизнь. Папа тоже бывает очаровательным. Мне часто хочется разозлиться на него и сказать, что ему не следует даже пытаться сблизиться со мной, но это никогда не выходит. В последний раз мы виделись два года назад. Мне тогда только исполнилось четырнадцать. Всю дорогу — в аэропорту, в самолете, пока шел по терминалу и получал багаж — я репетировал свою речь о том, как ненавижу его. Но стоило мне заметить его фигуру у выхода, как мое тело наполнилось странным счастьем. И я тут же бросился в его объятия, а затем признался, что скучал. — Я тут подумал. Может, вы с Кристофером приедете в Нью-Йорк на каникулы? — спрашивает он. Я еле сдерживаю смешок от того, насколько «удачное» он выбрал время. — Я бы с удовольствием приехал, но у меня есть кое-какие важные дела, — отвечаю я. Например, отыскать, где начнется лесной пожар. И понять, какова истинная причина моего пребывания на земле. Но я никогда не расскажу ему об этом. Он снова молчит. — Мне жаль, — говорю я и мысленно удивляюсь тому, что не соврал. — Я позвоню, если что-то изменится. — Мама сказала, что ты сдал экзамен на права. — Он явно пытается сменить тему. — Да, я сдал письменный тест, выполнил параллельную парковку и все остальное. Мне уже шестнадцать. И теперь у меня есть настоящие права. Только вот мама не разрешает мне брать ее машину. — Может, пора уже купить собственную. У меня невольно открывается рот. Он полон сюрпризов. А потом я чувствую запах дыма. Но на этот раз он еле ощутим, словно доносится издалека. К тому же я не вижу огня. И парня. Лишь ощущаю жар, прилетевший с порывом ветра, от которого волосы выбиваются из хвоста. Я кашляю и отворачиваюсь в сторону, убирая прядь за ухо. И вижу серебристый пикап. Он припаркован на обочине грунтовой дороги в нескольких шагах от меня. На боку большими хромированными буквами написано: «АВАЛАНШ», а задняя часть кузова закрыта тентом. Это пикап парня. Я почему-то уверен в этом. «Посмотри на номер, — говорю себе я. — Сосредоточься». Номерной знак очень красивый. На фоне изображено голубое облачное небо. С правой стороны нарисована скалистая гора с плоской вершиной, которая выглядит смутно знакомой, а слева черный силуэт ковбоя с шляпой в руке на брыкающейся лошади. Кажется, я уже видел что-то подобное раньше. Я пытаюсь сосредоточиться на цифрах. Сначала мне удается разобрать число, написанное вертикально с левой стороны: «22». А затем еще четыре символа по другую сторону от ковбоя: «99CX». Но я не чувствую прилив безмерной радости, которого ожидаю от того, что так легко заполучила важную информацию. Потому что видение еще не закончилось. Я отворачиваюсь от пикапа и быстро направляюсь к деревьям. По земле стелется дым. Где-то неподалеку раздается треск от упавшей ветки. А затем я вижу парня. Он так же, как и всегда, стоит ко мне спиной. Но внезапно вершины деревьев охватывает огонь. Опасность так очевидна, так близка. И сокрушительная скорбь обрушивается на меня, словно занавес. Горло сжимается, не давая произнести его имя. Я делаю шаг вперед. — Ликси? Ты в порядке? — раздается папин голос. И я возвращаюсь в реальность. Привалившись к холодильнику, я смотрю в кухонное окно на колибри, которая парит у маминой кормушки, так быстро размахивая крыльями, что они сливаются в размытое пятно. Приблизившись, она делает глоток воды и улетает прочь. — Феликс? — В его голосе слышится беспокойство. Все еще приходя в себя от шока, я прижимаю телефон ближе к уху. — Папа, я перезвоню тебе чуть позже.