Крабик

козуме раздраженно хмурится, чувствуя как сверло боли в висках все сильней ввинчивается в череп. стиснутые челюсти нестерпимо сводит, а под костной паутиной грудной клетки изжигаются остатки самообладания. узловатые пальцы бесконтрольно, не давая ускользнуть затворнической злости, впиваются в пылающие ладони. он держится из последних чертовых сил. словно в спешке запихивает все в поездный чемодан, ломящийся комьями одежды, и плюхается на лакированную крышку, силясь застегнуть визжащую молнию. на задворках мелькает сожаление за очередной предстоящий срыв, словно вспышка молнии, расчертившая индиго-свинцовое полотно. кенма порывисто вдыхает, готовясь к гневному монологу, раздувая ребра. однако в ушных раковинах, отражаясь от козелков, трелью заливистого колокольчика слышится что-то теплое, похожее на приятно гладящие и скользящие по коже лучи солнца в непогожий день или пышный аромат только-только вытащенной из печи шарлотки. это смех шое. искрящийся чем-то приятно-убаюкивающим, он словно целует связующего некомы в насупленный лоб, прижимая отросшие корнями пряди к лицу и вынуждая блондина фыркать. хината всегда смешно надувал щеки, как колючая рыба фугу, когда тыкающиеся рассыпчатые поцелуи козуме надоедливо мешали струнами пшеничных волос, щекотали ими щеки и лезли под все возможное, из-за чего их часто оттягивали все предметы квартиры и иногда неуклюжие руки рыжеволосого. он тогда тут же менялся в лице, делая его уж совсем жалостным, поджимая телесную полоску губ, засыпал парня извинениями, а в перерывах чмокал в макушку. однажды шое протянул небольшой полупрозрачный крабик, краснея и лепеча что-то про удобство. он был охрового цвета, сцепленный будто из бутонов ромашек и пах чем-то свежим, словно природа после дождя. с того самого дня, после ожидающего реакции волейболиста взволнованного выражения лица шое кенма собирал им мешающие пряди. он решил доверить страх широкого обзора веснушчатому мальчику, который стал воплощением слова «комфорт» для козуме. и не прогадал. рядом с солнечным хинатой, в объятиях его худощавых бледных рук, слушая успокаивающий журчащий голос, словно ручей живительной влаги спокойствия, кенма не боялся и не тушевался. не боялся внимательно разглядывать новую россыпь рыжих пятнышек на островках-костяшках выпирающей линии позвоночника, задумчиво соединяя их в где-то мельком увиденные созвездия; не боялся невесомо растягивать губы в улыбке; не боялся закрывать глаза и выдыхать.