Мне снилось, что я был псом

Прошлой ночью мне приснилось, что я был псом. Я жил на маленькой семейной ферме, где-то на границе Америки, во времена плугов и сбивания масла. Этот сон был одним из тех, что кажутся целой жизнью. Я отчетливо помнил его конец, но начало казалось чем-то произошедшим много лет назад. Первые образы яркие, но несвязные. Вспоминаю силуэт своего хозяина, гуляющего под солнцем. Запах его кожаных ботинок. Тени на краю леса. Маленькую девочку с хвостиками, обнимающую меня. Свежую весеннюю грязь. Теплые половицы зимой. Все было спокойно, как в сказке, кроме одного. Иногда поздней ночью, я слышал пение. Оно шло снаружи, издалека, глубоко из леса за пределами моего мира. В некоторые ночи голос был один, но чаще их было несколько, поющих странную, болезненную песню. Она звучала, как плач призраков. Когда я был маленьким, я точно так же скулил и плакал перед своей матерью. Но кто мог плакать в ночи? Чья мрачная мать слушала? Когда я впервые услышал пение, меня наполнил леденящий жилы страх. Шерсть на спине встала дыбом, я рычал и лаял в темноту. Даже после того, как ночь утихала, я часами носился в гневе. Позже, когда я слышал пение чаще, я стал принимать его с угрюмым беспокойством. Конечно же, это был волчий вой, но во сне я не знал этого. Во сне, я ни разу в жизни не видел волка. Однажды зимой, я увидел их крадущимися по лесу. Для меня они были призрачными псами, тенями, рыскающими среди деревьев, глазами, блестящими в сумерках. Я рычал и лаял на них, но никогда не преследовал. За несколько месяцев они ни разу не вторглись в мой мир. Поздним зимним вечером, они наконец пришли. Солнце уже село и превратилось в рыжий свет за горизонтом. Семья была в хижине, а я носился в снегу в ожидании скорого ужина. Затем - видение - на вершине небольшого холма у яблони. Мое тело напряглось, я зарычал, шерсть на спине вздыбилась. Это был волк, на расстоянии броска от меня, его серебристый мех в свете умирающего дня. Он направился ко мне статной, беззвучной походкой. Я лаял и щелкал зубами в воздухе. Он замедлился и остановился слегка за пределами моего прыжка. Теперь, обезумев от страха и гнева, я видел, что это была большая волчица, здоровая, сытая, с великолепным мехом - светло серым, цвета снега вдалеке. Ее запах был чужим, сбивающим с толку, но пронизанным ясным и крепким авторитетом, величественной самоуверенностью. В самом деле, она совсем не боялась меня, но и не выглядела угрожающе. Ее пасть была расслаблена, и пар выходил из нее ровными клубами. На момент это успокоило меня, но в следующее мгновение удвоило гнев. Мой рык исходил от самой глубокой, самой смертоносной стороны собачьей сущности. Она говорила со мной. Ее пасть не двигалась и не издавала звуков, но, по логике сна, она говорила со мной ясным, величественным голосом. “Здравствуй, дитя.” Я рыкнул на нее. Она шагнула ближе, и ее глаза, поймавшие последний луч света, засияли фантастическим множеством оттенков желтого. Эти глаза, обведенные угольно-черной тушью, отражали могучее очарование, внеземную привлекательность. “Ты лаешь и рычишь. Но посмотри на меня. Разве я не такая, как ты?” - спросила она. Я не мог ответить. Я мог только тихо рычать. “Разве я не похожа на твою мать? Ты помнишь ее?” Внезапно запах далеких воспоминаний пришел ко мне, и я почувствовал острую боль одиночества. Я не видел свою мать или любую другую собаку с детства. С тех пор, как я попал на ферму, моей единственной семьей были люди, с которыми я жил (и несколько более терпеливых свиней). Теперь я искал тусклые, душистые воспоминания о своей матери. Я почувствовал большую, щетинистую морду, вылизывающую меня. Увидел ее гигантские, широкие лапы, следуя за ними по густым полям. Тогда она казалась выше лошади. Я вспомнил мягкость ее сосков, как мы пили молоко с братьями и сестрами. Что стало с моей семьей? Я проводил с ними каждый день, а однажды… все исчезло. Волчица ходила взад-вперед, держа небольшую дистанцию, ее глаза осматривали ферму. Снова я увидел в них странное, призрачное очарование, блестевшее тайной, далекой силой. “Люди в этом доме - не твоя семья. Твоя семья - мы. Мы делим древнюю кровь,” сказала она низким, резонирующим с мудростью голосом. У моего хозяина был похожий, но его авторитет не сравнится с этой альфа-самкой. Я с тревогой заметил две тени, приближающиеся со стороны холма. Еще волки, движущиеся тихо и с опущенными головами. Я залаял на них. “Ты ненавидишь нас и любишь их. Но любят ли они тебя? Кто ты для них? Разве не самая мелкая сошка? Всегда получаешь только объедки? Представь другую жизнь. Представь, как сам находишь пищу. Убиваешь. Упиваешься жизненной силой. Становишься хозяином для других.” Два волка крались вниз по холму. Шкура на моей спине снова натянулась, но странная гипнотическая сила альфы не позволяла мне двигаться. “Ты можешь покинуть этот дом и пойти с нами. Мы скитаемся по лесу. Мы видели реки шире, чем целая долина. Горы, запутавшиеся в облаках. Озера, простирающиеся до края света. Места совсем без людей и домов. Ты можешь быть с нами. Мы можем стать твоими братьями и сестрами.” Два других волка подошли ближе. Они безошибочно были самками, обе молоды и мускулисты. Их уверенность не была столь абсолютной, как у альфы, но они не показали страха ко мне. В них я чувствовал странное желание, зимнюю тоску по теплу. Альфа подошла ближе, так близко, что ее дыхание щекотало мой нос. В ее глазах танцевали холодные огоньки, ее голос заставил мою кровь зашуметь. “За пределами твоей жизни ждет то, чего ты никогда не чувствовал. Существуют миры, дитя. Существуют радости.” Затем я узнал соблазн, загоревшийся в ее глазах, невыразимую словами тоску, сияющую в их глубине. Все это время он казался каким-то невероятным, чужеродным желанием, тянущимся ко мне из далеких миров. Может, так оно и было. Но проще говоря, это был голод. Простой голод. Этот древний, неутолимый голод, старше, чем первое мохнатое существо, давшее начало расам волков, собак и людей. Голод, который провел эту волчицу через реки, горы и бескрайние замерзшие равнины, чтобы встретить меня здесь и сейчас. Я все еще вижу ее морду, последний образ сна, перед тем, как другие волчицы разорвали меня на части и я умер и проснулся - ее морду с глазами, что говорили открыто о тоске, ее морду, такую благородную и по-матерински нежную, ее морду, такую же прекрасную и древнюю, как звезды.