sin posibilidades

      Я честно старался жить нормально, как все обычные люди. Вот серьёзно. Пытался. Даже в универ поступил, только бы съехать от отца. Старался себе найти хоть какие-то занятия и увлечения, потому что любые попытки написать стих логической цепочкой приводили к нему. Он был первым, кто прочитал мои стихи. Он был тем, кто научил меня писать эти стихи. Он был единственным, кому я доверил все самые сокровенные мысли в своей голове, просто выписав их на лист бумаги. А писать о природе и птичках за окном я так и не научился. Это все как-то… Пусто. Ничего личного не несёт под собой, но при этом каждый поэт зачем-то считал своим долгом описать берёзу в окне. Странные они. Хотя я не менее странный, наверно. Потому что все люди странные по-своему. Но все-таки. Я пытался заниматься десятком вещей, пробовал себя уже, кажется, во всех сферах, но при этом в душу ничего не забралось. Просто не было этого импульса внутри, хотя у меня вроде даже какое-то дело и получалось, но я понимал, что больше месяца на нём не продержусь. Танцы, вокал, рисование, оригами, лепка. Даже на фортепиано учился играть, но без толку! И где-то внутри чётко сидела мысль, что всё это из-за него.       Он это стихи. Он это импульс. Он это мой чертов приговор, потому что больше ни к чему не тянет.       Я же ведь даже специально уехал из того города, только бы не думать о нём. Хотя, если уж совсем начистоту, тот город я покинул, потому что дальше находиться в нём было уже попросту тошно. Каждый уголок будто кричал мне о нём. Напоминал мне о главной своей ошибке. Самой главной и опасной ошибке. Я не мог спокойно гулять в парках, потому что перед глазами фантомом вставали образы наших прогулок. Я не мог спокойно ходить в магазины, потому что видел картины, как он когда-то катал меня между рядов на тележке. Я не мог ходить на набережную, потому что вспоминал нас и это ебучее «а твои кольца несут какой-то смысл лично для тебя?». Я не мог находиться в собственной квартире, потому что вспоминал, как в ней ходил он. Но ладно, я уехал в совершенно другой город, но проблемы поехали со мной. Я не мог нормально есть пищу, потому что вспоминал, как он заставлял меня настраивать питание, и мне тут же становилось тошно от самого себя. Мой вес на весах неумолимо полз к 40. Я даже не мог есть фрукты или сладкое, потому что вспоминал, как меня кормил всем этим он. По ощущениям, лично для меня это было слишком давно, хотя не прошло и двух месяцев после нашего разрыва.       Боль.       Мне просто было больно.       Боль стала самым ярким ощущением последних месяцев.       Удивительно, как человек, который всегда приносил счастье, стал источником исключительной боли.       В зеркале Еиналеж я бы видел наши отношения. Наши счастливые отношения. Моя амортенция пахла бы им. Орехи, кофе и запах старых страниц. Но при этом в кошмарах мне до сих пор снился только он. Но при этом он превратил мою жизнь в кошмар, вроде бы даже не специально.       Мои ошибки били по мне самыми больными ударами.       Как же сложно уже дышать во всей этой апатии. Мне кажется, я совсем скоро превращусь в алкоголика, потому что спокойно думать могу только под градусом. Спокойно дышать. Спокойно жить. А если есть ещё и сигареты, то жизнь вообще удалась. Вот и остаётся забраться на подоконник, беря с собой очередную бутылку и пачку никотина.

Бегу по кругу, мой каждый день пятница.

Я затянусь, но раны не затянутся.

Снова напьюсь, но я не пьяница.

Я отмечаю своё одиночество.

      Пустой взгляд устремляется в заброшенную под дождём детскую площадку, где гуляет в такую погоду только одинокая дворняжка, что-то вынюхивая в старой песочнице, где от краски на бортиках осталось одно название. Сейчас самое время подумать о том, что я даже не знаю, кто мои соседи, как их зовут, какие у них интересы. Нельзя сказать, что я хочу это знать, но просто приходит осознание, что я совсем не знаю этот город. Не только соседей, а в принципе. До сих пор не выучил какие-то маршруты, номера автобусов, названия улиц. Знаю только, как добраться до универа и ближайшего магазина. А смысл в этом всём тогда? Может, стоит найти уже место, которое будет у меня уютно сидеть в душе. Место, где мне будет комфортно.

С чистого листа в поисках истины,

Но все мои листы давно исписаны.

      Хотя… Разве это не бесполезно? Этот город совершенно не плохой. Тут есть красивые памятники, интересные места, увлекательные люди, запоминающиеся парки или заведения. Вот только я не хочу всё это смотреть. Даже не хочу узнавать. Не вижу в этом смысла, будто уже давно принял это проклятье и не собираюсь с ним сражаться. Принял позицию «раз без Попова ничего не могу, то и нахер надо». Или, может, ещё искал какие-то оправдания, но суть была в том, что мне чувствовать опять вкус жизни было не надо. Господи, о чем вы, я вкус еды не могу уже чувствовать, а вы мне говорите про какую-то эту вашу жизнь. Позитив, положительные эмоции, счастье. Это всё осталось где-то в прошлом, где-то далеко. Любая эмоция теперь проходила мимо меня. Ну и правильно делала.

Я потерял себя в четырёх стенах.

Поменял город, но город меня не поменял.

      И правда, я совсем не изменился. Даже вернулся к той изначальной версии Антона, который смысла в будущем не видел. Антона, у которого был жёсткий недовес, Антона, который мучился от галлюцинаций и панических атак. Только теперь всё обострилось раза в три. Мне страшно смотреть в зеркало, потому что там на заднем фоне всегда что-то есть. Самое худшее, это когда на заднем фоне видится Арсений. Арсений, имя которого я стараюсь не называть, и мой главный страх. Только было одно основное отличие. Если раньше я специально не ел, чтобы похудеть, раньше я старался что-то делать с этими приступами и видениями, то сейчас… Сейчас я есть просто не мог. Еда сама выходила наружу, оставляя после себя ещё выводить противную желчь. Теперь я просто боялся всех этих видений и приступов, но ничего с ними не делал, пусть пару месяцев назад и сходил ко врачу. Потому что так я испытывал физическую боль, которая хоть как-то напоминала мне, что я жив. Потому что моральной уже просто не было.       Тогда, может, к чёрту это всё? Я же давно уже думал об этом варианте. Давно решал, но постоянно под предлогом нужности другим отказывал себе в успокоении. В избавлении от мыслей. А друзья? Им же будет больно от этой новости. Но с другой стороны, а зачем им просто кусок мяса, а не человек. Со мной сейчас даже диалоги сложно вести, а вы хотите ещё и какой-то активности. Тогда почему бы и нет? Я же давно уже хотел свести счёты с жизнью. А сегодня ещё дата красивая, вообще самое то будет. Может… Именно сегодня пришёл нужный момент. Момент, когда до моего личного финала осталось совсем немного.       Я устал играть в эту гонку, поэтому могу выбыть из неё и сам.       На приготовления не уходит много времени, потому что всё нужное я хранил всегда под рукой, как раз на такой случай. И вот он наступил. Но нет какой-то внутренней дрожи и подобных глупостей. Я абсолютно спокоен и даже рад такому шагу. Мысли съедают меня ежедневно, я не могу нормально спать. Так лучше покончить сразу, чем это сделает мой измотанный организм, который больше не может бороться. Даже если хочет, действительно просто не может. Я и внешние обстоятельства полностью измотали его и убили иммунитет. Уже тогда стоило понять, что здоровью конец с таким отношением. Но мне разве когда-то было не плевать на себя? Вообще, процесс можно начинать уже сейчас, но в мыслях бьётся одна надоедливая идея. Арсений. Может, стоит ему высказать всё, накопленное за эти месяцы молчания, чтобы перед концом очистить свои мысли. Да и он пусть посмотрит на мои мысли. Впервые в жизни поймёт, какой я действительно настоящий, какой я могу быть. Всё, медлить и передумывать нельзя, поэтому стоит только быстрее взять в руки телефон и проделать нужные махинации.       Стоит мне разблокировать его контакт, как тут же перед глазами появляются отправленные реакцией на мой стих сообщения. То что было ошибкой Антон, прости. Я тебя не обманывал, это была не игра. Ты всё не так понял. Господи, как же глупо звучит это оправдание, согласен. Я действительно тогда считал, что не испытываю к тебе романтических чувств. Наверно, я просто испугался всех этих препятствий, не знаю. Какой же я слабак. И я знаю, что ты эти сообщения не прочитаешь, но всё же. Я испугался. Просто испугался как маленький мальчик. Испугался каких-то препятствий. Я тебя люблю, Антон. Если бы только можно было что-то изменить.       И я впервые понимаю, что мне от этих слов на душе тепло не становится. Холод словно сковал внутренности, а теперь ни единая эмоция не может сдвинуться с места, будто пальцы без перчаток на температуре -40°. Даже улыбки не появляется, хотя ещё недавно я просто мечтал услышать эти слова. Только тупая боль в груди, словно не слишком острым ножом провели по засохшей ране.       Уже ничего изменить нельзя.       Я люблю и любил, но жизнь забрала у меня возможность хоть как-то это проявлять. Я до сих пор привязан к нему, но больше не могу на него даже реагировать, хоть он и самый близкий человек. Но последнее слово все-таки будет отправлено именно ему. Сегодня как раз среда, он вроде должен будет получить телефон. Интересно, каково будет его удивление при виде пропущенного от меня и сообщения о голосовом? Да черт его знает, я скорее всего тогда уже буду мёртв, так какое мне дело.

      Дожидаюсь мёртвых «абонент вне зоне доступа сети, оставьте голосовое сообщение после сигнала» и короткого пищания, прежде чем начать.       — Привет. Честно, не знаю, как это всё красиво начать. Но начать как-то надо. Потому что начало конца уже пошло. И, по идее, последние слова я должен был сказать Димке или Оксане. Потому что они были рядом и поддерживали меня абсолютно всегда. Потому что они меня любят, и я их люблю. Но в этом и есть вся проблема. Потому что они смогут сорваться ко мне, вновь спасти. А я не хочу этого. Потому что впервые в жизни не вижу смысла в этом растекшемся значении спасения. Никак не могу оправдать свои собственные попытки на него. Да и просто больше не имею желания бороться с этой жизнью. А ты не сможешь спасти. Ты, конечно, пытался, за это тебе спасибо. Возможно, у тебя бы даже могло получиться. Но лечение на середине прерывать бывает очень опасно, если ты не знаешь. Получается… Все прошлые успехи были зря? Да и не было этих успехов, если честно. Но я не вижу в этом своей вины. Потому что не я это начал. Это ты. Ты думал, что делаешь лучше, но только усугубил ситуацию.       К собственному удивлению, я понимаю, что на моих щеках нет слез. Да и на глазах тоже. Даже маленьких предвестников блестящих капель соли. Я спокоен, абсолютно. Как чертов ледник. Но ведь и лед может таять на солнце? Жалко, что на улице хлещет дождь, а изнутри я просто пуст. Пуст и покрыт ледовой корочкой. Бесполезен.       — А ещё ты единственный, кому я скажу о таком. Кому я оставлю последние слова… Потому что только тебя я смог подпустить к себе настолько близко. Позволил тебе залезть под мою кожу, выпотрошить душу, поставить там, внутри, все так, как хочешь ты. И я ведь был не против, не сопротивлялся. Но только знаешь, что я недавно понял… Ты ни разу за всё это время не спросил, чего хочу я. Ни разу не спросил хочу ли именно я таких глобальных изменений внутри, в самом себе. Ты не спросил меня, становится ли мне действительно лучше. Ты делал всё так, как сам считал нужным и лучшим путём решения. Но я же тоже личность. Со мной тоже может всё пойти не так. Личность, которую ты во мне так и не разглядел. Так, маленький мальчик, которому нужно помочь, которого нужно спасти. Просто учительский долг и твой синдром спасателя. Просто что-то, чтобы удовлетворить собственную голодную совесть. Но я на тебя не злюсь за всё это. Потому что понимаю, насколько изначально это всё было не о любви. Просто тупая больная привязанность. Больная зависимость, от которой невозможно избавиться.       Приходится зябко поежиться, потому что из открытого окна противно дует ледяной ветер, а брызги капель долетают до глаз. На несколько секунд замолкаю, слезая с подоконника, пусть там и остаётся лежать всё самое нужное для задуманного. Всё равно мне нужно сказать ещё очень много. Практически полгода постоянных мыслей и анализа теперь уже прошлого. Бегло смотрю на экран, отмечая, что мой своеобразный монолог растянулся уже на пять с лишним минут. 5:34. А ведь это только вступление. Но я почему-то уверен, что он прослушает абсолютно все. До самого последнего вдоха, до коротких гудков. Будет слушать все эти месяцы молчания. Будет слушать каждую фразу, даже если голосовое сообщение растянется на час. Наконец, усевшись на кровати в ворохе одеял, я продолжаю, задумчиво уводя взгляд в стену.       — Ты её не испытываешь, я знаю. Даже уверен в этом. Поэтому давай я расскажу, мне торопиться некуда. Знаешь, эта зависимость, она въедается больно в каждую клеточку тела, особенно во время ломки. Ты можешь всю ночь корчиться на полу, потому что каждый отголосок зависимости будет разъедать тебя. Перед глазами будут мелькать моменты, подпитывающие зависимость, делающие её только сильнее. Ты будешь лежать и умирать от этой фантомной физической боли, потому что в голове красным светом будет гореть только одна фраза. Он говорил, что тебя любит. Но мне давно стоило усвоить, что таким мыслям нельзя доверять. Потому что вслед за ними идут долгие размышления, долгие объяснения. Ты сам себя пытаешься убедить, что всему этому есть логические доводы. Что есть шанс на спасение отношений, у которых изначально не было шанса. Ты вспоминаешь каждую фразу, каждый диалог, ищешь подводные камни, тайные подсказки и миражи надежды. И вновь анализируешь, анализируешь, анализируешь. Ебаный ящик Пандоры. Вот только все страхи так и остаются в этом же ящике, вмешиваясь в надежду и затемняя весь мир сразу же на несколько оттенков. А тебе остаётся только лежать на полу, свернувшись в клубочек под грузом этой зависимости, что только давит на тебя. Ты становишься настолько жалким, что уже не можешь противостоять ей. Ты становишься настолько слабым, что остаётся только царапать собственную кожу, ожидая утра. Всем же известно, что демоны выходят наружу только ночью. И вот эта зависимость давит и высасывает из тебя все соки, пока ты не остаёшься пустым. Как я. Я же ведь больше ничего не чувствую.       В данный момент мне только мерзко от самого себя. Мерзко от того, что я могу быть настолько слабым, что я настолько зависим от человека. Даже будто тошнота подкатывает к горлу и хочется сбежать от самого себя. Сейчас идёт речь не про чувства. Сейчас идёт речь только про тёмную сторону жизни. Арсений хотел как правильно, хотел показать мне, что в мире есть ещё и это что-то светлое, яркое. У него даже почти получилось выстроить этот мираж вокруг меня. Но он сам сломал его собственными руками.       — А знаешь какого мне было в период, когда ты ещё давал мне ложные надежды? Когда врал, что любишь. И да, я видел твои сообщения. Но всё равно считаю, что ты не любил. Я расскажу. В это время ощущаешь себя как утопающий, которому на время кидают спасательный круг. Или только иллюзию спасательного круга. Это когда ты можешь светиться во время разговоров с тем, из-за кого у тебя эта зависимость. Потом ещё два дня от силы ты можешь держаться на плаву. Но потом… Потом эта темнота и боль идут по кругу. Ты в состоянии только сжаться на холодном полу ванной, заглушая истерику потоком воды, бьющей из крана как можно сильнее, только бы изолировать звук, исходящий от тебя. Это истерика, это боль, это холод. Это истерия. Это когда ты хочешь уже просто вжаться в этот пол, впитаться в него, только бы не чувствовать. Это когда губы искусаны в кровь, только бы заглушить то, что исходит из души. Иссохшей, бьющейся в конвульсиях души. Это когда ты жить можешь и дышать спокойно, только когда слышишь нужный голос на другом крае провода. Голос, хозяин которого виноват во всех этих мучениях, но ты слеп зависимостью настолько, что продолжаешь обожествлять этого человека. А потом этот же голос говорит, что оказывается никаких чувств никогда и не было. И все внутри в этот же момент умирает. Человек, ради которого ты готов пожертвовать всем, не отдал ничего тебе взамен. Просто взял, уехал в самый сложный момент, дал надежду, а потом как трус сказал всё по телефону. Самый настоящий трус, который только и смог, что сломать жизнь. Он никак не жертвовал на самом-то деле, а ты продолжал отдавать все. Арс, помнишь, мы говорили про моральную смерть. Так вот. На самом деле я умирал один раз за всю жизнь. Из-за тебя. И я прекрасно понимаю, что ты не должен был мне ничего. Да, такова жизнь, всё бывает. Но, блять, нахуя ты тогда обещал? Нахуя клялся, что навсегда? Нахуя обещал, что любишь? Никогда не обещай того, за что потом не можешь держать слово. И вся жизнь, все хорошие воспоминания потеряли свой смысл.       Противно, мерзко, холодно, тошно. Противно от самого себя, если честно. Потому что ну как можно быть таким наивным дурачком, чтобы поверить. Поверить в будущее отношений, у которых изначально не было шанса. Учитель и ученик, два парня, в России. Абсолютно разные семьи, возраст, воспитание. У одного депрессия, а у второго синдром спасателя. Разве можно было хотя бы когда-то рассчитывать на то, что это станет не безнадёжным? Разве можно было то, что изначально было неправильным, считать верным путём движения. Какой же я дурак, просто наивный идиот. Но продолжить надо, пусть ноги уже мёрзнут, и их приходится укрыть блеклым жёлтым пледом, только потом переходя на другую тему.       — Я пытался с этим справиться. Честно. Я даже в другой город уехал, чтобы только не бывать в тех местах, где бывали мы. Где мы гуляли, где изображали фальшивое счастье, хотя я тогда, кажется, был самым счастливым за всю свою жизнь. Я просто не мог там находиться, понимаешь? Я не мог спокойно жить в своей же квартире, потому что каждый предмет напоминал о том, как в этой квартире сидел ты. Сидел и делал меня счастливым. Пусть это было и призрачное, фальшивое счастье, но чертовы феромоны вырабатывались у меня в теле. Я не мог спокойно спать в той квартире, потому что в ней всё напоминало о тебе. Каждый угол, каждый край комнаты. Меня душил воздух, потому что когда-то в этом помещении дышал ты. И да, я уехал, уехал в другой город, даже поступил в университет на менеджера. Искал новые увлечения, друзей, пытался даже завести с кем-то отношения. Но не смог. Потому что в голове при знакомстве с любым человеком было только сравнение с тобой. Я просто не мог общаться с кем-либо, потому что они не ты. Потому что эта ебаная зависимость не может меня отпустить. Потому что тот самый гормон счастья вырабатывается только на тебя. Только на тебя, блять, Попов! И получается, что я даже в этом городе не могу найти себе места. Знаешь, у меня сегодня утром возникла мысль опять переехать…       Грустно усмехаюсь, понимая, насколько же до сих пор не могу его отпустить. Хоть сердце уже вырывай, только бы не помнить об этом человеке. Насколько же я безнадёжен. И похер, что потом это сердце покроется шерстью, станет напоминать мелкое животное. Честно, похую. Я не хочу любить, не хочу привязываться, не хочу чувствовать. Не хочу чувствовать что-то к нему. У меня же была возможность найти кого-то. Да, возможно, этот кто-то не был бы таким интересным, разносторонним, но он бы хотя бы не свалил. Он бы не лез в мою жизнь. Я бы не привязался к этому кому-то. Я бы не позволил. Ни ему. Ни себе. Арсений же разрешения не спрашивал, действовал напролом.       — Новый город. Я даже не придумал какой, может, вообще какой-нибудь Питер, хотя у меня денег не хватит. Я не знаю чего ждать, ведь там меня не ждут. В любой точке мира меня никто, абсолютно никто, не ждёт. Но я всё равно упорно продолжаю стремиться из точки в точку, как мальчик из задач по математике. Перед глазами только дороги, поезда… Куда же я бегу. Куда я пытаюсь убежать, если в случае со мной, я бегу только от самого себя. Но любой побег будет бесполезен, потому что я же последую за собой. Ну просто не может внутренний мир отклеиться от тела, оставляя пустую физическую оболочку. И я как в сабвей серф, бегу в неизвестность, собираю какие-то монетки и усилители, но финиша нигде нет. Меня всё равно рано или поздно поймает этот охранник, что весь путь где-то рядом, но даёт якобы фору, пусть и прекрасно знает, что итог будет только один. Но я так устал. Я просто не могу, Арсений. Я не вывожу. Я не справляюсь. Меня это всё так доконало, что лучше уже не становится. Я к врачам ходил, мне прописывали какие-то препараты. Но тоже зря, потому что ничего, блять, не помогло. И… Когда-то у меня был жизненный принцип «Разобьюсь об асфальт, но справлюсь». Я думал, что придёт время, и я сам себя спасу. Но теперь… Я понимаю, что не спас и не смогу. Что теперь могу только разбиться об асфальт.       Взгляд устремляется снова на худые коленки, что теперь только кожей и обтянуты, потому что я банально есть не могу. Организм не может воспринимать пищу, тут же извергает её обратно. Как будто уже знает, какой настигнет меня итог. Сам себя убью, не спорю. Слабый поступок? Не спорю. Но мне уже плевать, пусть я хоть в сотый раз окажусь слабаком, у меня сил не хватает уже строить якобы сильного. Потому что ты можешь хоть всю жизнь не боятся пауков, тараканов, змей, но если боишься собственного отражения, то это уже клиника. Я уже просто не могу воспринимать себя без омерзения, без понимания, что я с собой сделал. А хочется хотя бы раз в жизни не думать ни о чем. И не беспокоиться.       — Но давай лучше поговорим о нас. И ещё, честно признаем, что между нами были не здоровые отношения. Ну это просто нельзя назвать таким словом. Возможно, это могло бы когда-то перерасти в здоровые, но пока что таковым не являлось. Мы пытались научиться друг друга слышать, пытались, но в этом не сдвинулись и на шаг. Ты слышал себя и свои чёткие мысли, что меня спасти просто надо. Для кого, зачем и почему, таких вопросов не было. Просто надо. А я был окрылен тем, что кому-то для меня есть дело. В нас обоих говорили только наши собственные больные места, между нами не было ничего большего. Не было именно тех тёплых и нежных чувств. Мы были друг другу никем, оставались никем же. Исключительно спасательными кругами, чтобы держаться на плаву, подкрепляя собственные принципы. Интересно, если бы ты никуда не уезжал… Когда бы мы или хотя бы один из нас понял, в чем на самом деле проблема, в чем суть этого мифа счастливых отношений. Мы никогда не смогли бы друг друга полюбить так, как любят нормальные люди. Мы давали друг другу ложные надежды. Возможно, ты всё это и так знал и именно поэтому разорвал всё, что было между нами. Но можно было это сделать хотя бы помягче, чтобы не было больно так сильно?       Выдыхаю. Язык уже заплетается, и пора бы заканчивать, потому что речь выходит уже на сорок минут. Как-то многовато, но я хочу высказать абсолютно всё, особенно если в голове остаётся совсем чуть-чуть. А значит, можно будет умереть и без лишних мыслей. Не то чтобы совсем спокойно, но с чётким пониманием, что я сделал всё возможное и реальное. В целом, меня давно здесь уже ничего не держит. Меня никто не ждёт. У Оксаны есть её девушка, у Димы Матвиенко. Да, друзья будут какое-то время горевать, но потом останется только лёгкая тоска, которая отойдёт на второй план, когда перед глазами будет мелькать вся остальная жизнь. Единственное, тётю жалко, но так страдать ради неё одной… Я просто уже не могу. Возможно, это эгоистично, но так, как есть.       — Но я тебя за это не виню, честно. Я за это на тебя не зол и не в обиде. Я тебя за это не ненавижу. Но я себя за это ненавижу. Ненавижу себя за то, что позволил сердцу проникнуться всей твоей заботой. Что позволил ему посчитать себя нужным хоть кому-то, что слишком глубоко зашёл в собственном обмане. А ведь знаешь. Я бы хотел с тобой, чтобы каждый раз, как у Лазарева, находить в твоих глазах снег в океане. А получилось только «не хочу кричать о том, что друг друга забудем». Вот только я тебя не забыл. Не смог бы просто забыть, потому что ты как токсин, уже у меня в генах застрял и поменял всё так, как хочешь ты сам. Я пытался забыть, не спорю. Обрывал все связи, просил не называть тебя по имени, вообще просил никак не упоминать о тебе. И на какое время мне показалось, что я правда забыл. Смог углубиться в учёбу, много пил, чтобы ночью сразу отрубаться. Но не помогло. Уже через трое суток ты появился опять. Опять в моей голове, не вылезал из неё просто. Так, на время решил поиграть в прятки. Я даже все вещи, связанные с тобой выкинул, пришлось покупать кучу новой одежды, но это так, мелочи. Потому что от браслета так избавиться и не смог. Он жёг мне руку, но без него на душе была фантомная боль, словно эту же руку отрезали. Отрубали топором, только медленно, доставляя ещё больше мучений.       Глазами оглядываю браслет, замечая каждую потертость от времени. Изображение Луны уже почти стёрлось, волокна кое-где распушились, но в целом он выглядел почти как новый. Тихо усмехаюсь, дотягиваясь до тумбочки и беря пачку сигарет в руки. Вообще надо бы у окна, но я в этой квартире последний раз, могу себе позволить и немного пошалить. Если это вообще можно так назвать. Тонкий огонёк от зажигалки привычным жестом поджигает кончик, а я делаю первую спасительную затяжку, чувствуя, как нервы уменьшают накал. Я пуст изнутри, я не должен волноваться.       — Как можно это курить? Думал я про сиги. А теперь по пачке в день, Боже, отберите. Ладно, смысла нет больше отбирать, но денег на сигареты дохрена уходит. Так вот, пора бы уже заканчивать, поэтому я сейчас закрою тему про нас. Мы никогда не смогли бы друг друга полюбить. Я всегда для тебя был на втором месте. Ты умело врал о чувствах, и именно это стало концом всего. Именно это ударило сильнее остального. Именно это убило меня первоначально. Нет, я понимаю, что ты тогда сам не понимал, что не любишь, но блять… Так врать самому себе. Это многого стоит. И знаешь. Я бы многое ещё хотел бы тебе сказать. Не просто сказать, а прокричать, но нет. Не сейчас, не в этой жизни, не в этот момент. Я и так вывернул тебе всю душу после этих сброшенных звонков и чёрного списка. Больше я тебе себя не открою, не вижу в этом смысла. Всё что ты мог знать, ты узнал, другое тебя не касается. А то и так слишком много на одном себе тянешь. Из-за тебя мне страшно вновь начать чувствовать. Но я не начну, честно. Ты сломал во мне эту функцию. Чувства. Эмоции. Теперь это не про меня, пусть я и продолжаю каждый сон видеть с твоим участием. А это с учётом того, что сны стали для меня редкостью. На моральном уровне не могу уснуть, меня съедает паника. Мы с тобой, как один сплошной контраст и противоречия. Ты весь такой добрый, хороший, идеальный даже. А я? Я одна сплошная тьма, боль, страх. Я ущербный, сломленный и поломанный. Мы с тобой такие разные, вот только в нашем случае противоположности ломают друг друга, а не притягиваются. Лёжа ночами на холодном полу, я хотел, даже мечтал, о наших встречах. Но потом вспоминал, что не ты, не твои касания не лечат. Кстати, я недавно такие строчки в одном треке услышал… Мне показалось прямо про нас. Словно кто-то прочитал нашу историю и выложил её на музыку. Сейчас тебе зачитаю: Покушаюсь на выдох и каждый вдох 100 касаний и 1000 синяков Поцелуи щадят, но от них ожог Если я не уйду, то какой итог? Вперемешку в глазах уголь, ложь и яд Вместо кисти в руке я держу снаряд Заряжаешь насмешками автомат Ты был близким, но «близкий» не значит «враг» Мы проснемся под утро в последний раз Вместо воздуха с нами угарный газ Ты и я — это слишком большой контраст Я проблема, но больше не твой балласт Вызываешь такси, все усугубя Но атака не кончена, тут борьба Слезы резали щеки, мы вне себя Ты прощаешься, но на лице броня Одержимые слышать, но лишь себя Напоследок шепчу: «обними меня» Обнимая плечами, оставишь след Мы разбились и нас с тобой больше нет.       — Не знаю, может, я действительно просто ебнутый, но в этом я вижу строчки нашего прощания. Когда ты уехал в аэропорт, когда сказал, что тебе предложили роль. Я читаю между строчек всю свою боль. Я сейчас, как брошенный хозяевами котёнок на улице. А ведь просто хотел немного тепла. Но у этих хозяев появился какой-нибудь породистый бульдог, а просто уличный котёнок стал не нужен. О, а ещё я на днях наконец позволил себе написать стих. До этого не мог, потому что каждый такой процесс опять напоминал о тебе. Я уже личностью, видимо, перестал быть, потому что весь состою из тебя. Так вот, стих, постараюсь максимально выразительно. Поднимаю шот два выстрела в рот, И вот до этого ты меня довёл, идиот. Какой смысл, если все мысли — прах, А всю боль я выливаю только в своих стихах. Пока все теряют ключи от времени, Ты потерял от моего доверия, А я просто потерял разве что только себя, Когда пришло понимание, что не могу без тебя. Смысл ты искал в каждом слове, Но не найдешь его, ведь прошлое наше я вместе с чувствами прóпил. И лучше бы мы никогда не общались, Не знали, не думали, не виделись вновь, Потому что всё равно потерялись, А я утратил смысл слова любовь. Твоё каждое слово режет по ранам, И кот уже не поможет, хоть приложи, Может, это жизнь такой урок дала нам, Но по ощущениям только заострила ножи. Бывшие. Какое странное слово. Мы бывшие, но чувства ведь наши нет. Потому что и чувств не было между нами особо, Но ты всё равно оставил болючий след. И лучше бы так, что мы даже друзьями не были, Иначе я разбиваюсь на кусочки световых лет. Все ведь как, разбежались — забыли, А тебя моя жизнь не забудет, ведь ты её окрасил в чёрный цвет. Я хотел бы найти слову цену, Но теперь понимаю, что ценен только сам человек. Только он не подлежит обмену, Да и не растает он будто снег. Слова даже ведь на бумаге всегда можно сжечь, Так горели и мосты под нами, Когда упала гора только с твоих плеч. И я прошу у небес только одно. Забыть всё что было когда-то «нами», Потому что «нам», как и мне, существовать не суждено.       Наконец, вновь поднимаюсь с кровати, последний раз оглядывая взглядом эту комнату, где всё было уже заранее приготовлено. Я как ебанутый заранее просчитал, сколько же времени займет моя смерть, поэтому теперь вполне спокойно крутил кончиками пальцев лезвие, оглядывая холодный взгляд во двор. Меня тут ничего не держит, а этот город так и остался для меня таким же пустым. Мертвым, холодным. Я не увидел в нём импульса жизни, пусть и чётко видел, что он есть. Но просто не смог разглядеть, потому что во мне эта жизнь плескалась на самом донышке. Но сначала надо закончить сообщение, не хочется умирать в компании с кем-то, пусть этот кто-то и услышит сообщение через какой-то отрывок времени.       — Вот и пришло время заключения. Надеюсь, тебе понравится стих, потому что мне было физически больно, когда я его писал. В моей голове уже смешалось всё, но мне кажется я тебя не люблю. Это зависимость. И не любил никогда, просто был привязан, как животное к хозяину. А может и любил, не знаю уже. Но во всяком случае, с тобой я был счастлив. С тобой я на несколько месяцев забыл о своих проблемах. С тобой я на несколько месяцев почувствовал себя нужным, пусть на самом деле таковым и не был. Не в том плане, в который мы всё это превратили. Возможно, нам изначально не стоило перешагивать планку дружбы. Возможно, тогда бы всё было легче. Не было бы таких отрицательных эмоций. Но кто знает, может, в какой-то другой реальности так и есть, если верить в теорию квантового бессмертия. Но ни я, ни ты не узнаем правды. Да, это был наш последний диалог. Скорее подобие диалога, но во всяком случае. Ты, конечно, можешь посчитать, что это всё просто мой максимализм, но я принял чёткое решение. Мне плевать максимализм или нет, потому что я устал. Устал видеть все эти счастливые парочки на улицах, счастливых людей, которые живут спокойно, без демонов в голове. Хотя, кто знает, что у них внутри. Внутри, где-то там, под маской лжи. И в конце я бы мог попросить обнять меня на прощание. Последний раз мог бы угостить мою зависимость. Но тебя рядом нет. А был ли когда-то? Во всяком случае. Все эти месяцы у меня было только одно желание. Я хотел вновь дышать без тебя.

Я хочу снова дышать, без тебя.

      — До свидания, Арсений. Не обращая внимания на весь негатив, только скажу тебе спасибо за всё это. За потраченное на меня время.       И просто отключаюсь, отмечая, что послание получилось почти на час. Целый час исключительно моих мыслей. Зато в голове сейчас так приятно пусто. Нет ничего лишнего, только желание выписать ещё несколько строчек на лист. От силы, это минут пять, поэтому ничего страшного, время есть. У меня оно теперь всегда есть, потому что только я сам держу над собой смертоносную косу, а не какой-нибудь палач. Вообще, я поймал себя на мысли, что всегда хотел покончить с собой собственными руками, а не чтобы это сделал кто-то другой. И не чтобы это сделало со мной моё же здоровье. Хотел сам. Сам решить, когда мне пора перестать обременять эту землю. Вот, решил. Но сейчас только спокойно беру белый лист в руки, аккуратно выписывая тонкие и красивые строчки очередной песни, которые исправил под свою ситуацию. Именно так вижу свою жизнь. Свою грань жизни, можно считать, что рубеж.

Я не хочу быть жертвой, жертвы часто терпят крах

Что стало главным? Наши фотки в этих соц.сетях?

Я просто расскажу, как я испытывала страх

Пока вокруг все выкупали то, что счастье не в деньгах

Сплетни вокруг, лишь апатия

Я, упиваясь в слезах, понимал, что люди не могут принять меня

Быть может неокончательно

Еще иду по касательной

Я разобьюсь об асфальт

Моя жизнь как гонки, будто она гребанный спидвей

От одной к другой проблеме, не хватает скоростей

Я бегу, куда не знаю, я бегу за пустоту

Я хочу помочь так многим, но себе не помогу

С каждым днем проблем все больше, будто я иду ко дну

И я думал, придёт время я сам себя спасу.

Но не спас и не смогу.

      Руки не дрожат от слова совсем. Это, наверно, странно, хотя я не знаю. Я ни разу в жизни с самоубийцами не общался, а равняться на кадры из фильмов максимально глупо, там же всё наигранно, для драматичности картины. Чтобы зритель всё это на себе почувствовал и проникся проблемой героя, горестно вздыхая у экрана. Вся жизнь — театр. Но вот кто в этой пьесе постановщик? А есть ли он тут вообще? Во всяком случае, я действительно не волновался. Я прекрасно отдавал себе отчёт о том, что может со мной случиться, что меня действительно просто-напросто не станет. Что после смерти нет никакого продолжения. И мне именно от этого становилось легче.       Вкус таблеток горчит на языке, а алкоголь обжигает горло, но не мне ли сейчас об этом переживать. Вообще таблетки — это только запасной вариант, чтобы на всякий случай остановить сердце, хотя я и в старом добром способе вскрытия вен был вполне уверен. Вообще, я бы мог выбрать что-то более масштабное и поэтичное. Например, спрыгнуть с крыши, чтобы в последние минуты описать это как «стою на краю, но не только бетона и воздуха, а ещё жизни и смерти». Но после падения всё тело выглядит слишком ужасно, его даже хоронить не самый кайф. Со всеми остальными способами шел примерно такой же отбор, а вешаться просто не хотелось чисто из принципа. Вот и остались только эти варианты.       Уже чувствую, как невидимый таймер начинает свой отсчёт в моей голове, когда я беру в руки лезвие, усаживаясь прямо на пол, чтобы нанести первый порез. Теперь это не ребячество, а действительно глубокие острые порезы, словно мою руку хотел отодрать хищник. Но самый глубокий я оставляю именно под его браслетом. Поэтическая душа требует символики, а я и не против, глубоко врезаясь в очередной раз металлом под кожу, разрывая очередные каналы передвижения крови. Моя рука сейчас действительно выглядит как кусок мяса, но мне плевать, потому что перед глазами мир уже плывёт. Только чувствуя, что вторая рука еле шевелится, все-таки откладываю окровавленный металл в сторону, откидывая макушку на стену и последние разы выдыхая. Я не планировал делать свою смерть чем-то громким, красивым или масштабным. Нет, мне вполне подходит вот такой, тихий вариант. Такой же тихий, как и моя жизнь. Наверно, кто-то в такие моменты плачет, выплескивает последнюю боль, ну или хотя бы её чувствует. Я боли не ощущаю, честно. Даже физической, только чувствую, как струйки крови стекают на кисть. Голова становится слишком тяжелой, а глаза уже еле разлепляются, но я держусь до последнего, оглядывая место своего одиночества. Интересно, а что могло бы стать, если бы я не сдался?       Во всяком случае, этого я уже не узнаю, потому что мозг окончательно отрубается, а веки больше не могут открыться, пусть последние мысли и скользят в сознании. Да, у меня не проносится перед глазами вся жизнь, вообще ничего такого нет, только пустота. И мне от этого слишком хорошо.

Все ушли, я один.

      Остаётся около двух минут до полной смерти.

***

      Антон не знает, что происходит потом. Да и не может знать, потому что действительно больше ничего не чувствует и ни о чем не думает. Он получил свой персональный рай.       Но Арсений действительно получает телефон в тот же вечер, удивлённо сглатывая и округляя глаза, когда видит все уведомления от уже заученного наизусть номера. Сердце болезненно колет, будто предчувствуя скорую беду. Но у Попова нет времени об этом задумываться, он вообще может только истерично нажать дрожащими пальцами четыре нужные цифры в наборе, чтобы прослушать сообщение. Можно даже в паре шагов от него услышать, как зубы брюнета взволнованно стучат друг от друга, словно тело только что настигла сильная лихорадка. Но нет, тело настиг Антон Шастун. Однако, приложив телефон с начавшейся записью к уху, Арсений уже через пару минут бледнеет белее листа бумаги, понимая что к чему.       В данный момент — дослушивать банально возможности нет, потому что надо искать номер Серёжи, Димы, Оксаны, да хоть кого-то, только бы известить их ехать на место. К Антону домой. Ну или хотя бы врачей к его дому вызывать, вдруг успеют. Хотя сообщение было отправлено аж несколько часов назад, на что тут надеяться? Что Антон так просто неудачно пошутил? Нет, вот над чем, но над собственной смертью Антон шутить не будет, Арс его знает. А значит все и правда по-настоящему. Вот только в этот раз Антона и правда никто не спасёт. Он больше не нуждается в спасении.       Дозвониться до кого-то становится целым испытанием, потому что, видимо, по просьбе этого же самого Антона, все игнорируют его звонки или же просто сбрасывают. Но только Димка понимает, что просто так Попов не стал бы звонить уже двенадцать раз. И понимает это в ту же секунду, как слышит слишком громкий испуганный голос бывшего учителя. Тот, как может, объясняет ситуацию, требуя назвать адрес Антона, потому что Арсений «не намерен пропускать возможность и просиживать опять свои штаны, в поисках выгоды для самого себя. Есть кое-что важнее».       Антон не знает, что первоначально его находят только врачи, потому Диме, Оксане и тёте добираться ещё из родного города Шастуна. А как бы они не хотели в этой ситуации телепортироваться, всё ещё не умеют. Арсению вообще лететь несколько часов. Поэтому да, бездыханное тело Антона находят сотрудники скорой, что вообще изначально отказывались ехать на вызов, в котором сразу несколько голосов визжало о суициде какого-то паренька, постоянно путаясь и оговариваясь. Изначально вообще их самих посчитали ненормальными или пьяными, но проверить всё же решили. И действительно нашли труп.       Антон не видит и не слышит, в какой истерике находится его тётя, как в таких же эмоциях погибают его друзья. Они это переживут, Антон точно знает. Он же ведь просто пылинка, по сравнению со всем населением планеты Земля. Но пока что эмоции родных ему людей действительно очень яркие, а тётю приходится даже откачивать успокоительными, потому что та в коридоре морга не унимается, заходясь в очередной раз в слезах.       Антон не знает, что похороны проводят на следующий же день, и там все действительно убиты горем. Они не представляют себе жизни без Антона, они не могут оставить его, они не могут принять, что его больше нет. Антон не знает, что каждый близкий ему человек будет винить в первую очередь себя за то, что не смог вовремя поддержать. Не смог помочь.       Антон не знает, что Арсений опаздывает из-за полёта на основную часть похорон, приходя к уже пустой могиле. Антон не видит, как тот падает на колени со слезами на глазах, потому что Арсений действительно любил. Да, совершил ошибки, но любил. И любит. И будет любить. Арсений единственный, кто слышал последние слова Антона. Арсений единственный, кто знает всю правду. А ещё он единственный виновник смерти Антона. Потому что, если бы не глупые ошибки Попова, его мальчик бы сейчас был живым и рядом. Но ничего уже не вернуть, никак уже не доказать свою настоящую любовь.       — Прости меня, моя любовь.              И только сейчас приходит полное осознание.       Антона больше нет.       Не только в жизни Арсения. В принципе. Всё произошло слишком быстро, его бы не успели спасти. Ему бы не успели помочь.       Антон просто не выдержал. Он опустил руки, потеряв любую надежду и веру на спасение.       — Я люблю тебя, Тось. И всегда буду любить.       Время растеряно.