Шорох листьев

Палая листва пахла сладковато и влажно, запах казался приятным, но уж чересчур щекотал ноздри, и Дик пытался повернуть голову, перекатиться на спину. Тело не слушалось, будто из него вытащили все суставы, подменили кости мягкой ватой. Щека бестолково тёрлась о мягкие шуршащие листья, и от этого шороха по спине отчего-то бежали мурашки. Надо было вставать. Непременно надо, не то он простудится и не сможет завтра ехать с Альдо. Если бы только опереться ладонью о твёрдую землю, если бы нащупать каменную стену — она ведь была где-то здесь, давала опору, согревала — но пальцам удавалось нашарить только листья, а под ними — ещё и ещё, пальцы вязли в них, как в болоте, и Дику вдруг стало страшно: вдруг он сейчас провалится целиком, задохнётся в мягком ворохе. Отчаянно напрягая все мышцы, извиваясь, он всё-таки перевернулся набок. Полоска неба над головой тускло серела, голые чёрные стволы обступали со всех сторон. На тонких длинных ветках с растопыренными отростками не было видно ни листочка — а ведь листва устилала всю землю. Дик дёрнулся, пытаясь сесть. Небо качнулось, сползая к ногам, вновь взмыло вверх, деревья закружились. Дик со стоном прикрыл глаза, пережидая приступ дурноты, и вздрогнул, слыша, как листья зашуршали вновь — под чужими шагами. — Что это вы затеяли, юноша? — негромко спросил голос его эра. Того, кто сейчас должен был быть не то в Фельпе, не то в Урготелле, на войне. — Довольно разлёживаться. Вас ждут. Ждут, да, Альдо наверняка уже приказывает седлать лошадей, но… Разрубленный Змей, откуда эру знать об Альдо? Не могли же они столкнуться? Нет, ни в коем случае, этого нельзя допустить, Альдо даже его, Дика, ни разу не смог одолеть в тренировочном бою, а если Альдо вызовет Ворон… Дик моргнул, с усилием разлепил тяжелеющие веки, уставился на высокие чёрные ботфорты. Они шагнули к нему раз, другой, и сухощавая фигура в чёрном гибко, грациозно опустилась на корточки. Теперь Дик смотрел на своего эра почти лицом к лицу, и в точеных чертах Алвы ему чудилась непривычная тревога. — Юноша, — тонкие, унизанные кольцами пальцы дотронулись до щеки Дикона. Сухие тёплые подушечки плотно прижались к коже, и Дик вдруг почувствовал, как холодна земля под плотным слоем листвы, как озябло и онемело его собственное тело. — Эр-р-Рокэ, — зубы звонко стукнули друг об дружку, по спине волной пробежала дрожь. Белый лоб под растрепавшимися чёрными прядями прорезала недовольная морщинка, Алва отнял руку от лица Дикона, повернул ладонью вверх, будто предлагая опору. Меньше всего на свете Дику хотелось опираться на руку человека, которому он принёс клятву верности, а потом попытался отравить. Дику и не пришлось: его собственные пальцы не желали гнуться, а уж поднять руку и ухватиться за Ворона оказалось делом и вовсе немыслимым. — Карьярра, — тонкие губы слегка скривились, — сколько вы провалялись тут? Никогда не слышали о том, что случается с наивными дурнями вроде вас, в одиночку выходящими из дому в Изломные ночи? Дик шевельнул губами. Наверное, нужно было ответить, что он уповает на милость Создателя и не боится крестьянских суеверий. А дом… где сейчас был его дом? В Надоре, откуда он умчался, не помирившись и не попрощавшись с матушкой? В Сакаци, где ему улыбались как желанному гостю — и ни на минуту не забывали, что он гость? В Олларии, в особняке на улице Мимоз, откуда его вышвырнули связанного? Голос, впрочем, слушался Дикона ничуть не лучше рук, язык заплетался, будто Дикону довелось только что в одиночку выхлебать бутылку Чёрной крови. Алва покачал головой, опустился прямо в листву, вытягивая ноги, опираясь плечом о толстый узловатый ствол. Сильные руки обхватили Дика под лопатками, поверх талии, потянули, и он сам не понял, как оказался сидящим на ногах своего эра. Белые пальцы потянули завязки плаща, плотная мягкая ткань скользнула, укрывая Дика, а под ней его вновь обняли тёплые руки. Дик попытался было отстраниться — добился лишь того, что его сжали крепче. — Грейтесь, юноша, — устало выдохнул Алва. — Нести вас куда-то мне сейчас несподручно, я и так едва смог вырваться к вам. А сами вы не дойдёте. — Куда? — тупо спросил Дик. Тепло понемногу обволакивало озябшее тело, вливалось в кровь, и Дика вновь начинало клонить в дрёму. — Очевидно, никуда, — эр Рокэ криво усмехнулся, и его пальцы больно ущипнули кожу чуть ниже локтя Дика, заставляя того вздрогнуть. — Вот ещё что, юноша: не засыпайте. Об этом вам лучше позаботиться самому: если я увижу, что вас начинает клонить в сон, поверьте, я этому помешаю самым болезненным и неприятным для вас способом. Дик осоловело моргнул: — Почему? — Почему вам нельзя спать? — эр Рокэ поднял брови. Дик качнул головой: — Почему вы здесь… со мной… этого не может быть… вы же не умерли, эр Рокэ, правда? — он вскинулся, тревожно глядя в синие глаза, заискрившиеся смехом. — Мне сказали, что вы живы, но ведь война… — Не городите глупостей, — эр Рокэ качнул головой, чёрные пряди скользнули, пощекотали скулу Дика. — Или вы всерьёз полагаете, что бордонские пули опаснее яда, которым меня так щедро хотели попотчевать мои соотечественники? Дик беззвучно вздохнул, прикрыл глаза. Щёки кололо жаром. Он ждал, что эр Рокэ исполнит свою угрозу насчёт болезненного и неприятного, но, видимо, эр Рокэ понимал: Дик закрыл глаза вовсе не потому, что ему хотелось спать. Просто не видя было намного легче сползти ниже, уткнуться щекой в грудь, вслушиваясь в ровный, размеренный стук сердца. Затихнуть, затаить дыхание, втягивая ноздрями почти выветрившийся запах морисских благовоний, горьковатого мыла, терпко-солоной кожи. Пальцы скользнули по затылку Дика, приглаживая волосы, спустились ниже, прошлись, легонько нажимая на шейные позвонки. От незамысловатых прикосновений ниже по позвоночнику пробежала горячая дрожь. Дик вновь хватанул воздуха, как пьяный, и поёрзал на бёдрах Алвы, чувствуя, что вот этого-то делать и не следует, если он не хочет… не хочет… чего? Под плотным бархатом пульс заколотился быстрее, грудь тяжело приподнялась. Алва наклонил голову, вновь щекоча мягкими прядями лицо Дика, прислонился виском к виску. — Осенний Излом, — тихо, глуховато проговорил он, — Золотая Ночь. Так ты согреешься вернее всего. Если, конечно, не боишься. Дик хотел возмутиться, сказать, что Окделлы никого и ничего не боятся, но телу было уже не до пререканий: ладони шарили по груди, по плечам эра, крепко сжимая, будто пытаясь убедиться, что Рокэ в самом деле живой, он здесь, он пришёл несмотря на то, что Дик сделал, кажется, всё, что только в силах человеческих, чтобы оттолкнуть его от себя. Он пришёл — и Дик прижимался губами к гладкой щеке, тёрся лбом о переносицу, целовал уголок узкого рта — и ошеломлённо всхлипывал, когда Рокэ жадно пил его рот, врываясь языком, накрывая затылок Дика ладонью, не давая отвернуть голову. Другая ладонь прошлась по пояснице, спустилась на бедро, подхватила под ягодицу, усаживая Дика удобнее, и нырнула между задрожавших, сжавшихся бёдер. Дик сам не понимал, чего он хочет: остановить — или вжаться плотнее, вбиться, наконец унять томительный, распирающий жар внизу живота. — Чшш, — выдохнул Рокэ, тёплое дыхание коснулось мочки уха, — всё хорошо, Дикон, я не наврежу, пусти меня… вот так, молодец, — ладонь прошлась по внутренней стороне расслабившегося бедра, погладила пах сквозь натянутую ткань. Дик застонал — глухо, сквозь зубы. Его вновь накрывала дрожь, пальцы крепче стиснули плечи Алвы. — Приподнимись, Дикон… вот так, — пальцы потянули завязки штанов. — Ноги ещё чуть разведи… хорошо. И держись за меня. Пальцы Рокэ, бережные, настойчивые, ласковые, коснулись Дика там, где всё изнывало и горело от желания — и Дик вскрикнул, выгибаясь. Не осталось ничего, кроме судорожных торопливых толчков, влажного скольжения, сильного крепкого тела, обдающего жаром даже сквозь слои одежды. Рокэ обнимал, заслонял собою от холода, от тишины, от сладковатого неживого запаха листьев. Дик всхлипывал в его руках, елозил, шире разводя бёдра, подставляясь. Бессвязно просил ещё, резче, сильнее, в чём-то признавался, о чём-то отчаянно умолял. Рокэ отвечал ему, тяжело дыша, хрипловато посмеиваясь, и его голос, низкий, вкрадчивый, обволакивающий, отдавался дрожью внизу живота, ударами пульса в паху, лаская так же неумолимо, как и рука. Дика накрыло быстро, захлестнуло и всё никак не отпускало, он хватал воздух ртом, зажмурившись, вцепившись в Рокэ, пока по телу волна за волной прокатывалось острое, мучительно-сладкое удовольствие. Жар отступал медленно, неохотно, сменяясь мягким тягучим теплом. Сквозь туман в голове Дик смутно чувствовал, как сухие горячие губы целуют его в висок, как его поднимают на руки и несут. Он открыл глаза в тепле, под шерстяным одеялом. Огонёк свечки едва освещал деревянные доски стены, низкий скат потолка. Кажется, вчера, заходя в комнату, он едва не приложился затылком. А вон и пятно над кроватью — он заметил его, ложась спать, и подумал, что оно напоминает спрута у Приддов на гербе. Значит, он всё ещё на постоялом дворе, где они с Альдо остановились на ночлег. И пока даже светать не начало. Разрубленный Змей, он просто заснул — и наверняка в пути успел простыть, оттого и виделось всякое. Когда лихорадка горячит кровь, ум смущают наваждения — так что ему, Дику, не в чем себя упрекнуть. Не случайно тело было лёгким и слабым — как после приступа грудной болезни или тяжёлой простуды, но, по счастью, не настолько бессильным, чтобы не суметь сесть на постели и дотянуться до кружки с водой на столе. Смочив пересохшее горло, Дик тяжело откинулся на подушки, раздумывая, сумеет ли завтра продолжать путь. Он не должен задерживать Альдо — но и оставаться здесь было немыслимо, его место рядом с сюзереном… Дверь глухо стукнула, в комнату вошла низенькая девица в переднике, с ковшом, полным воды. Глянув на Дика, она добродушно улыбнулась: — Хвала Создателю, вы пришли в себя, сударь. Как вы себя чувствуете? Если желаете, я принесу вам подогретого вина. — Да, пожалуй, — пробормотал Дик. Голос немного сипел — ну да это могло быть просто спросонья, даже не обязательно от простуды. — Погоди, что ты говоришь? Разве я терял сознание? — Вас нашли на заднем дворе, — полные губы озабоченно поджались, — возле конюшни. Если бы Петро не вышел своего конька проверить, вас могли хватиться только утром, вы замёрзли бы насмерть. — И что, — Дик досадливо нахмурился, чувствуя, как внутри острыми коготками царапается страх, — ты хочешь сказать, что я просто так взял и упал? На меня никто не пытался напасть? — Этого я не знаю, сударь, — девица вздохнула, — крови на вас не было. Если только напасть пытался не человек, а… — А кто? — Простите, сударь, — она отвела взгляд, — пустяки это, старые сказки. Кабы и впрямь в Золотую Ночку опасно было уходить из дому, у нас бы нынче ни единого гостя не было! — она натужно хихикнула, поклонилась и выскочила за дверь. Дик выругался сквозь зубы, тяжело опускаясь на постель, натягивая одеяло под подбородок. Сквозь сон ему ещё долго чудился запах прелой подгнивающей листвы.