Чудо

      Бруно Мадригаль молчит, но не прячет глаза. Бруно Мадригаль улыбается мягко и нежно, как улыбаются только глубоко понимающие люди.       И получает кулаком в острую скулу. За всё — жуткие предсказания, извиняющийся взгляд и вопиющую неловкость. За то, что прикармливает крыс. За то, что накликивает беды. За то, что всё ещё живой. За то, что остаётся.       Бруно не держит зла. Даже не особенно обижается. Люди — что с них взять? Только улыбается, больше не извиняясь. Прощая. И получает за это ещё один удар.        Бруно остаётся лежать в подворотне, в ожидании, пока его кости срастутся. Ждать придётся долго — на сытную пищу и лечебный настой рассчитывать не приходится. Бруно Мадригаль привык.       Когда ему пришло видение о разрушении Энканто, он даже не сразу поверил. Думал, с годами дар начал подводить. Но рассказал — он вообще не умел подолгу хранить в тайне предсказанное без каких-либо серьёзных последствий. И его приняли. Он не мог поверить в это, но все приняли его видение как неоспоримое будущее. Потому что там не было никакого «или», как было когда-то с Мирабель. Потому что слишком хорошо знали переменчивость судьбы. Потому что Бруно никогда не лжёт. А на следующий день весь Энканто накрыл огонь, принесённый водородной бомбой, плевком Третьей Мировой в Богом забытую страну. Но магия ведь любит своих детей, не так ли? Не так ли, Бруно? Их не стало в мире живых, но и в мир мёртвых они не ушли. Застряли где-то посередине, словно в заколдованной сказочной стране, где не стареют и уж тем более не умирают. Они жили так, призраки прошлого, затерянные в небытие столь долго, что начали забывать, что когда-то было иначе. А потом начали уходить. Кто к живым, кто к мёртвым. Истлевающая сказка подходила к концу. Бруно знал об этом, как никто. И однажды тоже ушёл — потому что предсказатель. А предсказателю нечего делать в крохотном мирке без будущего.       Он долго скитался по миру. Примерял на себя роли, подкармливал крыс, возился с ребятнёй в потерянных городах, в забытых селеньях, на маленьких фермах и хуторах. К оживлённым местам не приближался — он не любил большие скопления судеб. Время песком утекало из пальцев, и это был самый приятный звук на свете.        Бруно предсказывал — прохожим, торговцам, случайным попутчикам. Принимал и благодарность, и хулу. И шёл дальше, почти не оглядываясь.       Бруно заходится хриплым кашлем в грязи переулка. Крысы обеспокоенно пищат вокруг, беспокоясь за своего — друга? Короля? Крысы умеют быть верными старому предсказателю, даже когда их жизни хватает на краткий миг по сравнению с его вечностью. Они тащат соломинки и пух, подстилают под ноющее тело, вычищают раны от мусора. На свой манер вычищают — зубами и маленькими когтистыми лапками. Но Бруно им благодарен — так ничего не врастёт в плоть. А то бывало… Жутко неудобно, и потом всё равно приходилось распарывать.       В темноту заходит девочка. Маленькая такая, в светлом платьишке в мелкий цветочек. Роняет из рук корзинку, подбегает к лежащему. Крысы её пропускают — знают, что не обидит.  — Дедушка Бруно! Дедушка Бруно!       Даа… Он, пожалуй, уже не «дядюшка». Седины в волосах прибавилось не много, и глаза всё так же пытливы, но годы… накладывают отпечаток. И он поворачивает голову, смотрит, как сквозь пелену, в сторону обеспокоенного голоса. Кривит уголки губ в подобии улыбки, в которую вложена тысяча извинений и одно маленькое «всё хорошо».  — Дедушка Бруно, ну за что Вы так с собой?       Он не знает и только смотрит на небо в просвете между домами. И правда: что ему стоило… Соврать, убежать, дать сдачи. Он же может. Он же, на самом деле, не такой уж беспомощный старик. Но Бруно Мадригаль лежит в грязи среди крыс и помоев, и отчётливо понимает, что если судьба ещё тысячу раз поставит перед этим выбором, он снова поступит так же. Бруно Мадригаль — старый безумец.       И он это знает.       А маленькое чудо где-то слева от него не унимается. Просит о помощи небо, крыс, стены, бежит звать взрослых и отчаянно шепчет: «Не умирай, дедушка Бруно». Она не знает, что умереть-то ему не суждено. Точно не сейчас.       Бруно слышит сквозь звон в ушах, как мечется девочка по улице, как отказывают один за другим прохожие. Чудака, пришедшего из ниоткуда, здесь не любят. Бруно думает, что одного чуда на сегодня вполне достаточно, а натащенная крысами подстилка вполне хороша. Только бы то, первое, перестало носиться по городу как будто умирает кто-то дорогой. Посидело бы рядом, всё не так плохо было бы.       Но второе чудо случается. Девочка притаскивает за собой несколько уж очень сердобольных — старушку какую-то, пару подростков, мужичка потрёпанного откуда-то вытащила. И где только нашла? Вчетвером те как-то поднимают худого — почти сухого — старика и всё-таки переносят его на нормальную кровать. Старую, скрипучую. Но чистую и даже немного мягкую. Отпаивают чем-то, раны перевязывают. И даже крыс не гонят. И правда — чудо.       Бруно клонит в сон, а рядом с ним пристроилась чужая, но такая родная малютка. Крысок гладит, подкармливает хлебными крошками. Лопочет там что-то о своём, о детском. Успокоилась. Он даже готов не извиняться так сильно за доставленные неудобства — лишь бы ощущать рядом с собой это спокойствие.       Бруно проваливается в сон.