Их лучшее творение

      Солнечный свет заливал покои монарха Равки. Вот уже несколько лет Николай должен был ощущать себя в них гостем, но множество ночей, проведенных в этой спальне, и женщина, черные локоны которой были рассыпаны на соседней подушке, не давали воспринимать эту комнату иначе, как своей.       Николай потянулся, с шумным сопением втянул свежий утренний воздух, залетавший с приоткрытого балкона, и придвинулся ближе к жене. Ему нравилось ловить моменты ее пробуждения. На секунды, а иногда целые минуты, сонная, не освободившаяся полностью из оков сна, она была в его власти. Такой, какой ее было позволено видеть только ему. Такой, какой была душа Зои Назяленской много лет назад. Душой маленькой девочки, не познавшей страха, злости и силы гриш.       Ради этих секунд Николай был готов рискнуть не только собой. От гнева разбуженной царицы Равки полдня будут трепетать — возможно, в буквальном смысле, — Большой и Малый дворцы вместе взятые. Но разве Николая Ланцова когда-нибудь пугал риск?       Николай придвинулся еще ближе к спине спящей жены и мягко провел рукой по нежной коже от плеча до локтя. Поцеловал край перламутрового шрама у лопатки, убрал вьющиеся темные волосы и осторожно коснулся губами основания шеи. Зоя зашевелилась и сонно вздохнула. Проведя носом по изгибу шеи, Николай зарылся в ароматную копну волос. Ответной лаской ему стал любимый голос, чуть хриплый от сна:       — Убери от меня свои грязные руки, корсар.       Николай улыбнулся. Мгновение упущено, но кто сказал, что другие моменты ему нравились меньше?       — И вам доброе утро, дражайшая супруга, — он скользнул рукой под пуховое одеяло и приобнял жену, прижимая ее спину к своей груди. — Осмелюсь предположить, вы запамятовали, как эти руки накануне вечером выкупали вас и заботливо уложили на королевские перины?       — Когда-нибудь мне надоест, и я прикажу отрезать твой болтливый язык.       — Пока меня будут вести на казнь, я постараюсь припомнить Вашему Величеству все случаи, когда мой язык послужил короне верной службой. Особливо уделю внимание тем мгновениям — увы, не поддающимся подсчетам, — когда он становился причиной одобрительных и весьма, не побоюсь этого слова, несдержанных возгласов королевы Равки.       Вместо ожидаемого язвительного ответа Зоя заерзала, выгнула спину и прижалась к Николаю бедрами, намеренно срывая с губ судорожный вдох. Его рука под одеялом очертила мягкие изгибы талии и бедер, ставшие особенно женственными с некоторых пор, а затем скользнула к животу.       Ладонь удобно легла на непривычно твердый и уже значительно округлившийся живот. У Николая было несколько месяцев, чтобы свыкнуться с охватывающим его трепетом, но теперь он сомневался, что сумеет в этом преуспеть. В его руках была, без преувеличения, величайшая драгоценность Равки. Будущее страны и надежда на нерушимость власти. Продолжение королевской династии. И, пожалуй, его лучшее творение.       Когда он впервые произнес это при Зое, ее синие глаза полыхнули серебром, и на мгновение ему показалось, что сейчас его вышвырнут в окно порывом ветра и посадят на шпиль Большого дворца заместо флага.       Безусловно, их лучшее творение.       Сперва он решил, что ему почудилось, но Зоя накрыла его ладонь своей и переместила их руки выше, почти под грудь. Тогда Николай почувствовал их яснее: толчки, то длинные, упирающиеся, то короткие и крепкие. От очередного, довольно сильного, Зоя вздрогнула и вздохнула.       — Мало мне было одного неугомонного Ланцова, — пробормотала она, не размыкая век.       — Если тебя это успокоит, то как минимум одному уже не нужна толпа нянек, и он довольно неплохо умеет справляться со своим гардеробом самостоятельно, — Николай поцеловал родинку на круглом плече. — И он обещал своей королеве быть рядом каждую секунду, чтобы мешаться под ногами и добросовестно выполнять долг неумелого молодого отца.       Зоя долгое время молчала, не отвечая, и Николай решил, что она опять задремала. В ответ на каждый толчок он поглаживал живот большим пальцем, пока не почувствовал, как ее пальцы сжали его ладонь. Тело Зои напряглось, она вздрогнула в плечах и рвано, будто со всхлипом, вздохнула.       — Зоя? — не получив ответа и почувствовав новую волну судороги, Николай привстал на локте. — Что такое? Зоя? — он заглянул в ее лицо, в тревоге ища там признаки боли. — Ну, в чем дело? — спросил он уже ласковее, увидев слезы на щеках.       Беспричинные слезы и Зоя Назяленская имели столько же общего, сколько было у валенков и балетной пачки. Однако за последние несколько месяцев Николай столкнулся с этим непостижимым явлением женской природы уже трижды, и за это время успел понять, что тут главное не выяснить причину, а помочь ее придумать.       — Распорядиться, чтобы вместо завтрака подали ужин? — услужливо предложил он. — Приказать солнцу зайти на востоке? Или обойдемся малой кровью и просто перекрасим купола Большого Дворца? Я всегда считал, что шахматка смотрится интересней позолоты.       Зоя сердито всхлипнула.       — Прекрати это.       — Что прекратить?       — Быть таким.       — Каким? Красивым и обаятельным? Чарующе остроумным? Или, может быть, мне перестать быть корсаром? Мудрым консортом? Великолепным мужем?       Зоя повернулась к нему лицом. В прекрасных глазах, припухших от слез, плескалось серебро. Николай уже готовился к ответному уколу, он предвкушал язвительный ответ, насмешку или какую-нибудь колкость. Но вместо этого Зоя судорожно вздохнула, закрыла глаза и прижалась к его груди, словно ища защиты.       — Да, — выдохнула она беззвучно.       К такому Николай готов не был. Он прижался губами к виску супруги, испытывая редкое для принца-консорта чувство нехватки слов. Убрал с любимого лица тонкие пряди и оставил еще один поцелуй, теперь на мокрых ресницах.       — Мне передать Триумвирату, что королева Равки берет сегодня выходной? — тихо спросил он.       — Я же просила перестать, — Зоя резко вздохнула, перекатилась на спину, вытерла глаза и уставилась на расписной потолок. — Сегодня у меня встреча с каэльским послом. Он уже второй день ожидает аудиенции. Еще немного, и Леони придется водить его по интерьерам дворца по второму кругу.       — Пусть сводит его в мастерские, — предложил Николай. — Каэльцы мечтают поглазеть на наших фабрикаторов.       — Еще чего.       Зоя тяжело повернулась на бок и оперлась руками на кровать. Николай торопливо придвинулся, желая помочь, но Зоя сама поднялась на ноги, придерживая ладонью большой живот. Накинув поверх ночной рубашки отороченный кружевом полупрозрачный халат, она подошла к высокому зеркалу в углу комнаты и со вздохом провела ладонями по идеальному лицу.       — Из-за тебя я теперь похожа на опухшую селедку, — проворчала она, натягивая кожу у висков.       — У этой селедки очень красивая чешуя.       — Ещё одно слово о чешуе, и от двойной фамилии у нашего ребенка останется только одна.       Зоя отвернулась от зеркала и прошла к ширме, за которой скрывалась дверь в личную ванную комнату монарха Равки.       — Не залеживайся, — бросила она сидевшему посреди кровати Николаю. Задержавшись возле ширмы, она указала на прикроватный столик, где лежала внушительная стопка бумаг, скрепленная держателем с королевским вензелем. — Ты обещал мне краткую выдержку из отчета по второй стадии сельскохозяйственной реформы. Я этот талмуд читать не собираюсь.       Николай с наигранным стоном рухнул в подушки:       — Ты же знаешь, я не люблю о делах в постели.       — Тогда ты выбрал не ту постель, — отрезал из-за ширмы голос королевы, и Николай, улыбнувшись, скинул одеяло и вскочил с кровати, спеша попасть к двери королевской ванны прежде, чем ту успеют затворить.