Дом кота

***

Кот Нуар практически ненавидит этот день — стоит ему только начаться. Он не видит это справедливым — справедливым праздновать Рождество без человека, который приносил в этот праздник весь смысл. Он перескакивает с крыши на крышу, мимолетом заглядывает в окна, видит, как все счастливы, как все празднуют, и его это раздражает даже больше, чем сам факт существования Рождества, когда его мать мертва. Ему больно, и плохо, и чертовски одиноко, не хочется даже шутить, не хочется видеть Ледибаг — вообще ничего не хочется. Почему мир продолжает существовать, когда он вынужден проживать потерю самого близкого ему человека раз за разом? Разве это правильно, разве так должно быть? Какое это Рождество без нее, какое — в одиночестве? Он уже не может считать, кажется, будто прошла вечность, а дом потерял для него всякое значение, превратившись в неприступную, тёмную, ледяную крепость, в которой им вечно недовольны и в которой дверь его комнаты запирают на ключ по ночам. Бояться, что он сбежит — значит дать ему повод это сделать. Кот Нуар не намерен ничего терпеть, тем более — поведение отца, который оправдывается потерей, от которой не может отойти. Никто из них так и не сделал шага дальше от смерти Эмили, никто так и не смог найти в себе силы выйти за порог, внутрь дома, а не из него, друг к другу, протянуть руку, сказать «Всё в порядке, я помогу тебе с этой болью, потому что понимаю, что ты чувствуешь». Он был совсем ребёнком, когда это случилось, но почему его отец даже не попытался ему помочь? Почему никто, никто во всём этом гадком мире ни разу не пытался ему помочь? Кот Нуар поскальзывается на замороженной черепице и из-за этого съезжает с края крыши на чей-то балкон, падая в кучу пустых цветочных горшков. Со злости и отчаяния он бьёт кулаком по перилам, те содрогаются от удара, но держатся, и Нуар, сдерживая слезы и всхлип, закрывает глаза, утыкаясь лицом в ладони. Он все равно никому не нужен, никому нет до него дела, даже друзьям — стоит ему сказать, что все нормально, как они с облегчением поворачиваются к нему спиной. Помогите мне, хочется крикнуть Нуару, когда они выпускают его руку, помогите мне, пожалуйста. Я совсем не знаю, что мне делать дальше, прошу, хоть кто-нибудь… — Бедный мой Котик, — Нуар резко вскидывает голову, встречаясь взглядом с голубыми глазами — ее глазами, глазами Ледибаг, — а в следующее мгновение на плечи ему опускается теплый, большой плед, и по плечам его гладят надёжные, нежные руки Маринетт. Она улыбается ему кончиками губ, маленькая, опустившаяся на колени прямо в снег, такая светлая и добрая, что Нуар совершенно неожиданно для себя громко всхлипывает и начинает плакать, крепко жмурясь. Маринетт придвигается к нему ещё ближе, упирается бедром в перила и крепко обнимает его за шею. — Я рядом, все хорошо… Нуар цепляется за ее руку когтями и сжимает челюсти, потому что слезы льются почти бесконечным потоком, потому что кожу начинает щипать от мороза, потому что ему так сильно больно, что у него совсем не находится слов, чтобы описать эту боль, чтобы поделиться ей, но с Маринетт этого делать не нужно — ему совсем не нужно говорить. — Я помогу тебе, все в порядке… — повторяет она тихим, ласковым шёпотом, гладит его по голове, между ушами, и прижимает к себе так крепко, что он слышит биение её беспокойного сердца, а Нуар так устал, он так одинок, ему так больно, очень и очень сильно больно, что кажется, будто он сам стал этой болью, будто у него больше нет другого тела, кроме того, что он соткал себе из горечи и ненависти, поэтому он обнимает ее, жмется к ней, прижимает уши к голове и плачет навзрыд, впервые за несколько лет. Рядом с Маринетт не страшно быть слабым, не страшно позволить себе чувствовать, не страшно, что его может найти Бражник — она защитит его, она спасёт его, она поможет ему, и он верит ей, верит, как верил только матери, потому что узнает эти руки — любимые, нежные руки, которые всегда готовы были его поддержать во время падения. С Маринетт падать совсем не страшно. — Пойдём внутрь, ну же, — её ледяные от холода пальцы касаются его разгоряченного лба, убирают намокшие от идущего снега волосы с глаз, и Маринетт вдруг дотрагивается дрожащими губами до его виска — Нуар приподнимается вслед за её поцелуем, стоит ей только отстраниться. — Молодец, Котик, ты такой молодец… Пошли домой, вставай, — она помогает ему подняться, поправляет на нём одеяло, заводит его в свою комнату, полную контрастных тепла и нежности, и сажает на диван, продолжая гладить его по плечам. Пошли домой. Нуар смотрит ей прямо в глаза, широко распахнутые, обращенные к нему, и Маринетт снова опускается перед ним на колени, опустив руки на его ладони. Он почти перестаёт плакать, чувствует это как-то подспудно, будто бы со стороны смотря на самого себя, потому что ощущает внутри только бесконтрольную пустоту, расстилающуюся по пространству с каждым его тихим, усталым вздохом. Ему совсем-совсем не хочется превращать комнату Маринетт в обиталище своих страхов и боли, но он продолжает дышать, потому что она рядом и потому что улыбается ему так, словно верит в него. Верить в самого себя рядом с ней становится тоже немного проще. — Прости, принцесса… — шепчет он не своим голосом, продолжая смотреть ей прямо в глаза через прозрачную пелену замерших на веках слез. — Прости, я испортил тебе Рождество… — Глупый Кот, конечно, нет, — она странно всхлипывает, приподнимаясь, и обхватывает его лицо потеплевшими ладонями. — Ты ничего не испортил, и ты ни в чем не виноват. Мне так жаль, что тебе больно, что у тебя случилось? Что мне сделать для тебя? Нуар открывает рот, чтобы отшутиться, но вдруг понимает, что не может. Не может солгать ей, не может уйти от вопроса — это какая-то магия, верно? — Позволь мне остаться, пожалуйста, — вместо этого произносит он так тихо, что едва слышит сам себя. — Совсем ненадолго. — На сколько угодно, — она снова вымученно улыбается ему, прикрывая глаза и прислоняясь к его щеке лбом. Нуар тоже жмурится, обнимая её. С ней хорошо, с ней тепло и практически не больно, будто он действительно смог сделать тот самый шаг вперёд, словно он шагнул из дома, но внезапно оказался там, куда его вели, там, где он нужен, где его любят. Ему хочется сказать «Спасибо, Маринетт, спасибо, что ты понимаешь меня, что позволяешь мне прожить мою боль вместе с тобой, потому что один бы я не смог, спасибо, что ты остаёшься рядом, потому что этого не смог сделать даже мой отец, спасибо, потому что я, наверное, совсем не умею приносить людям счастье, а ты все равно здесь, со мной», но он снова молчит, просто вдыхая её запах. «Спасибо, Маринетт, этот кот должен тебе все свои оставшиеся жизни, потому что ты спасла ему эту.»

***