Хрусталь

Я хрусталь

      Нет. Хрусталь это слишком громко и твёрдо сказано. Слишком уверенно и красиво. Твёрдость хрусталя это 6-6.5 по Моссу. А это много. Это твёрдо. Слишком твёрдо и уверенно для моей хрупкой душевной натуры. А мистер Мосс явно был не дурак. В отличие от меня.       Потому что сейчас, я сижу за столом и краснею. И я не понимаю что изменилось, и почему все так уставились на меня. Она вновь задаёт глупые вопросы, серьёзные вопросы, с совершенно несерьёзным лицом.

«Зачем ты резала себя?»

      Позор. Какой позор. Ты слишком внимательная. Слишком больно бьёшь. Прекращай. Я просила тебя об этом, но тебе все равно на мои чувства. Все равно ведь. Прости, но я не отвечаю на вопросы которые не задаю сама себе.       И после оглашения этой фразы больше никто не верит в мои отговорки. Больше никто в принципе мне не верит. Не верит в мою сладкую ложь. Но я не готова преподнести им эту кислую правду. Я никогда ее не скажу.       Неужели вас больше не устроит «все хорошо» и «со мной все в порядке»? Я не верю. Не верю вам и не верю себе, потому что не умею общаться иначе, кроме как фальшивыми улыбками и лживыми оправданиями с другими людьми. Но и с собой я тоже бываю не достаточно честна. Омерзительно. Омерзительно.       Ну же. Посмотрите на себя. Чего же вы все так скривили свои лица. Разве до этого вам не было все равно? Нас же всех все устраивало. Все вы делали вид, что ничего нет, пока кто-то не осмелился произнести вслух. То, что нельзя называть. То, что нельзя оглашать. То о чем нельзя говорить. Давайте сделаем все как всегда, и вы просто забудете о моем существовании, о моих страданиях, криках на которые никто не придёт и моих шрамах. Или этот день чем-то особен?       Неужели я так омрачила его своей смертью? Ну об этом уж точно не стоит переживать.       Человек жив пока люди помнят о нем. И как жаль что в этом плане я давно уже умерла. Умерла для всех вас.       Я никогда не останусь в чьей-то памяти чем-то ярким и запоминающимся. Я никогда не стану кем-то особенным. Я никогда не стану нужной просто так. И всю свою жизнь я проживу как фальшивка. Без личности и характера. Без возможности сказать что либо в ответ. Ведь моё сердце не холодное, словно лёд. Нет. Оно намного хуже.       Алмаз. Моё сердце алмаз и оно никогда не рассыпется. Алмаз никогда не расколется. Алмаз останется сверкать, своим прекрасным одиноким сиянием.       Его не разбить. Никому его не разбить. Только под определённым углом. Надави и пойдут трещины.       Но тогда, почему… Почему все знают где нужно давить на меня? Почему я вновь рассыпаюсь? Почему я вновь слышу этот хруст.       Слышу как ломается моя личность, как ломаются мои кости, как крошатся в прах мои надежды, так ярко сверкающие до этого, блистающие. Затмевающие мои глаза своим свечением. Теперь то оно потухло. Теперь я вижу ясно. Теперь я вижу правду. Они рассыпались. Им никогда не сбыться. Они пыль. И я скоро стану пылью тоже.       Неужели вы не слышите? Неужели вы не видите? Почему никто кроме меня не услышал этот хруст. Почему кроме меня никто не видит как я рассыпаюсь? Ну и ладно. Ну и хорошо. Пускай. Так будет даже лучше.       Давай, давай. Рассыпайся у всех на глазах. Может если я рассыплюсь я засверкаю ещё и ещё сильнее, может тогда они увидят? Может тогда заметят. Я оторву для вас свою искалеченную руку, если вы просто посмотрите на меня.       И если моя жизнь не может быть достаточно яркой и фееричной, чтобы кто-то заметил ее, чтобы кто-то заметил меня, меня в ней, то пусть хотя бы моя смерть будет сверкать. Сверкать ярче любых алмазов.       Я хочу разлететься на осколки. Раз начала трескаться, то хочу сломаться полностью. Разлететься на кучу мелких кусочков, стать порошком, а после исчезнуть вовсе, чтобы больше никто не мог собрать меня воедино. Чтобы больше никто не мог помочь мне. Ни вы, ни я сама.       Но все обходится. Я аккуратно вставляю крупные куски на место, и они медленно срастаются с кожей. Жаль надежды и мечты нельзя восстановить также. Но все обходится. Все в порядке. Все снова обходится. И мы все дружно улыбаемся, закрывая глаза.       Потому что смерть это наглость. Сверкающая наглость которую я не могу себе позволить. Не могу плакать прилюдно. Не могу умереть.       И я закрываю глаза на себя, на свои трещины тоже. Закрываю глаза на мелкие осколки, украшающие весь пол, сверкающее ярче некуда, так отчаянно привлекающие к себе внимание.

И когда я закрываю глаза, я все равно, надеюсь их больше никогда не открыть.