Articulo mortis

Тьма выкалывает глаза медленно и мучительно бесплодными попытками рассмотреть хоть что-то. Затылок ноет тупой болью, пульсируя, и ей искренне интересно, чем именно её вырубили, но это, впрочем, уже не так важно. Она разминает кисти рук, истрепанными ремнями прикованные к подлокотникам жёсткого металлического кресла. Верно, лабораторного. Тьма выкалывает глаза и обволакивает лёгкие густым туманом, и всё тело напряжено до предела, внимая кричащему об опасности разуму. Сигналы тревоги ускоренным пульсом расходятся по венам, и она не слышит ничего, кроме собственных мыслей и сердца, стучащего в ушах. Скрип двери и полоска света становятся детонатором паники, и пленница перестаёт дышать на несколько секунд, не в силах пошевелить одеревенелыми конечностями. Страх парализует. Шаги лёгкие, расслабленные, и таинственный силуэт движется где-то во тьме. Она сбивчиво молится неясно кому. Щелчок. Свет. Слепота. — Доброго утра, миледи, – мягкий голос с нотками совершенного безумия возникает совсем рядом с ней, пока она жмурится, морщась от боли, – прошу прощения за беспокойство. Маска скрывает две трети лица – первое, что она замечает, привыкая к свету. Маска, из-под которой алые огни сияют огнями преисподней. Единственная лампа над её головой не даёт осмотреть комнату вокруг, но сияющий металлический поднос с инструментами она видит слишком хорошо, стараясь не думать, зачем он здесь. — Мне жаль, – человек в маске вздыхает, складывая руки на груди, – что нам пришлось познакомиться в такой обстановке. В конце концов, вы, миледи, – важная персона для Фатуи. Она знала это. И всё же разочарование холодком карабкается по позвоночнику. Её не отпустят. — Я бы поцеловал вашу руку, как и полагается, – он улыбается, кивая на привязанные – если бы не ремни. Она не может пошевелиться. Ремень на шее не даёт спокойно дышать, ремни на щиколотках не дают встать. Тупик. Она молчит, смотря с испуганной злобой на незнакомца. — Где мои манеры, – он качает головой, – я должен был представиться. Можете звать меня Иль Дотторе. Он слегка кланяется, хотя в движениях его сквозит насмешка. Она молчит. — Хм? Не назовёте своё имя? – Дотторе вздыхает, склоняя голову набок. – Очень жаль. В таком случае... Он поворачивается к тумбе с подносом, придирчиво осматривая инструменты. Скальпели, щипцы, зажимы, крючки, затупленная пила – хирургические приборы. Быть может, его прозвище "Иль Дотторе" дано ему не просто так? Впрочем... — Приступим! – с возбужденным восторгом он смотрит на неё, взвешивая в руке щипцы, пробуя хватку. – Разумеется, если вы сами не выдадите кое-какую информацию. Молчание. Если бы взглядом можно было испепелять, Дотторе превратился бы в кучку пепла. Он смотрит какое-то время выжидающе, после чего пожимает плечами. — Что ж...вы крайне несговорчива, миледи. Мне это нравится. Жаль было бы портить ваше прелестное личико, поэтому начнём, пожалуй...с ногтей! Она сжимает кулаки, напуганная, но Дотторе сильней. Ее руки дрожат, когда ноготь указательного пальца сжимают хирургические щипцы. Вспышка. Хруст сжатых зубов заглушает надрывный сдавленный вопль. Боль пронзает каждую клетку тела, и она мечется на месте, скованная ремнями. Перед глазами плывут цветные пятна. Дотторе улыбается. — Ну что, миледи? Верно, не слишком приятно? Может, теперь вы станете разговорчивее? Она дышит сбивчиво и рвано, мотая головой, чтобы освободиться от ремня, давящего на глотку, и вздувшиеся вены пульсируют на шее. Слезы оставляют блестящие дорожки на щеках. Молчание. — Любопытно, – он задумчиво проводит рукой в перчатке по подбородку, – вы полагаете, информация стоит таких мучений? Ей требуется какое-то время, чтобы собрать частички разума по крупицам. Её дрожащая ухмылка удивляет Дотторе. — Цену жизни можно определить... – она с трудом выдыхает, смотря на него снизу вверх, – тем, за что вы готовы умереть. Дотторе заливается смехом. Смеётся, смеётся, смеётся, запрокинув голову назад, смеётся, запуская пальцы в свои волосы, смеётся, едва не задыхаясь. — Неужели, миледи? – он моргает часто-часто, пытаясь избавиться от слез. – Ценный аргумент, если закрыть глаза на то, что это – полнейшая глупость. — Тогда вырвите мне ещё пару ногтей, – её уверенность хлипкая и дрожащая, но она изо всех сил старается не потерять достоинство. Он улыбается. — Тот, кто вытерпел один ноготь, – кладёт щипцы обратно, – вытерпит и остальные девять. Какой в этом смысл? Хруст. Смех и отчаянный вопль сливаются воедино.