Golden hour

      «Это для ее же блага».       Он твердил это себе весь прошлый день, пытаясь убедить себя в правильности принятого решения. Все время до их разговора тоже — даже если сердце сжималось от боли, и хотелось кричать. Продолжал мысленно повторять это, когда все те мерзкие слова срывались с его губ.       «Не думай».       «Просто делай».       «Ты сможешь».       «Это для ее же блага».       Эти фразы разными голосами звучат в его голове. Непреклонно. Убедительно. Оглушающе громко.       Он не способен сопротивляться им, как не смог противостоять тем, от кого слышал эти слова в реальности.       Он представлял ее реакцию на его слова. Он ждал чего угодно — удара, ответных оскорблений, проклятий, наложенных заклинаний… и мог бы стерпеть все это. Но он не был готов к тому, что она изменится.       Это произошло в один момент: вот перед ним была растерянная девушка, его бывшая подруга, а вот от видит Ее — воплощение темноты. И это определенно не Ариэлла. Длинные чёрные волосы парят вокруг Ее головы, как змеи медузы Горгоны из маггловских мифов. Глазами Ариэллы, вдруг ставшими абсолютно чёрными, что даже белка не видно, на него словно смотрит сама Тьма. Что-то, похожее на густой темный дым, струится из Ее ладоней, клубится вокруг Неё, ластится, словно огромная кошка к своей хозяйке, готовая напасть по одному Ее повелению.       Нет, это не она. Это не может быть она. Ариэлла — его Ариэлла, которую он знает так давно — милая и нежная девушка. А это существо только выглядит, как его подруга. Ведь так?..       Ее губы насмешливо изгибаются — как если бы Она знала, о чем он думает, и одним только этим выражением могла опровергнуть все его мысли.       Ему хочется запустить в Неё заклинанием, но… что если это навредит Ариэлле? Ему хочется убежать, но страх парализует, и он не чувствует себя способным сдвинуться с места.       Она наклоняет голову, удовлетворённая таким его состоянием. Тени вокруг Неё становятся гуще, а Ее взгляд — опаснее. И тогда он понимает, что если не сделает хоть что-то, Она уничтожит его. Пусть лучше чувство вины сжигает его изнутри, это станет его наказанием за боль, которую он причинил обеим своим подругам.       «Прости меня, Ариэлла».       Он достаёт палочку.       И больше не сомневается.

***

      — Ступефай!       Темнота, которая удерживала ее, как будто застывает вместе с ней. Не то чтобы Ариэлла когда-либо интересовалась, как это происходит на самом деле, но сейчас она чувствует себя бабочкой, застывшей в смоле — обездвиженной, не имеющей возможности увидеть, что происходит вокруг, и как будто мертвой. Смола превратится в янтарь со временем, а ее темнота… нет, она столько не продержится, наверное. Она уже начинает рассеиваться. Пока вдруг не сменяется другой — вязкой, болезненной, холодной, лишающей дыхания.       Перед глазами проясняется, и… Если бы Ариэлла не была скована заклинанием, от всепоглощающего ужаса, охватившего ее в этот момент, она бы закричала.       Вода. Она везде. Сквозь толщу воды Ариэлла видит небо, с каждой секундой удаляющееся все дальше и дальше. Она понимает: боль, которую она ощутила ещё тогда, будучи в темноте, была от удара. Заклинание Северуса отбросило ее в озеро. И сейчас она падает, падает, падает и не имеет никакой возможности хоть как-то остановить или замедлить это падение. Даже закрыть глаза. Она задерживает дыхание — хотя бы на это она ещё способна, — и через какое-то время ее легкие начинает распирать от недостатка кислорода. И из-за этого она ощущает желание расцарапать себе грудь или уже позволить воде попасть внутрь, только бы не чувствовать это больше. Ей страшно. Так страшно от того, что смерть все ближе и ближе, а умирать совсем не хочется. Говорят, что в такие моменты перед глазами проносится вся жизнь — нет, врут. Перед ее глазами только размытые светлые пятна.       Ее ноги что-то касается. Водоросли, наверное — значит, до дна не так уж и далеко. Но ощущение повторяется снова и снова — на руках, на спине, на голове. Ей хочется сбросить его, но тело все ещё не подчиняется. А после… нет, этого не может быть! И тем не менее, Ариэлла чувствует, как что-то поднимает ее наверх. Словно чьи-то крошечные ручки.       Русалки! Она просто не может в это поверить!       Ее удивление столь велико, что она совершенно пропускает момент, когда заклинание спадает. Но едва острый плавник одной из русалок касается ее пальцев, Ариэлла невольно сжимает их. Сама. И осознание того, что она снова может двигаться, практически окрыляет ее. Она выберется. Она будет жить!       Теперь, когда она может плыть сама, поверхность озера приближается гораздо быстрее. Плевать то, что ее легкие раздирает невидимое пламя. Скоро все закончится. Русалки подхватывают ее за руки, обнимают ее тело, но Ариэлла не чувствует никакого отвращения. Только благодарность и желание выбраться как можно скорее. И первый вдох, который она делает — он такой громкий и столь болезненный, словно бы она вдохнула раскалённую лаву. Но никогда ещё боль не доставляла ей столько удовольствия. Ей больно, значит, она жива.       «Жива, жива, жива».       Это слово пульсирует в ее сознании.       Когда Ариэлла добирается до берега, у неё не остаётся никаких сил даже не то, чтобы поблагодарить русалок за спасение. Все, на что она оказывается способной, — кивнуть, слегка помахать ослабевшей рукой и улыбнуться. Но, кажется, обитателям озера этого вполне достаточно. Ничего. Она сходит к ним позже, когда немного восстановит силы.       — Ариэлла!       Она поворачивает голову и видит Северуса.       Он бледен и выглядит так, словно готов упасть на колени перед ней. В другое время… в другое время Ариэлла, возможно, простила его, забыла все те резкие слова, которые слетали с его губ и касались ее. Но не сегодня. Не после того, что он сказал о Лили. Если упреки в свой адрес она ещё могла хоть как-то понять, то подруга уж никак не заслужила оскорблений. Наверное, какая-то часть Ариэллы Лестрейндж все же утонула в этот день в водах Чёрного озера — та часть, которая хранила все тёплые воспоминания о дружбе с Северусом.       — Подойди ко мне или к Лили ещё раз — и ты увидишь, что проявление моей силы сегодня — это ещё цветочки, — ледяным тоном произносит она.       Она понятия не имела, на что на самом деле способна сила, коей она обладала. Более того, она надеялась, что на этот раз затолкала Тьму так глубоко внутрь себя, что она больше никогда не выберется. Но ее злость и обида столь велики, что сейчас она готова сказать все что угодно, лишь бы этот человек — тот, кого она привыкла считать если не самым, то одним из самых близких — отвязался от неё и Лили навсегда.       А после эти чувства перерастают в нечто совершенно иное. Скорее, не так: это все ещё обида и злость, однако если раньше они вызывали желание уничтожить того, кто ее обидел, то теперь — только слёзы. Ариэлла касается лица — все ещё мокрое, никто и не заметит, если по нему потекут ещё соленые ручейки. Северуса здесь нет, он ушёл, на остальных — плевать, как и всегда.       Она заходит за одно из окружающих поляну деревьев. И, невербально наложив на себя оглушающие чары — чтобы потом можно было их снять, — даёт волю эмоциям. Впервые за уже очень и очень долгое время.       — Слизеринка? Что тебе нужно здесь?       Ариэлла, словно очнувшись, поднимает взгляд на призрака Гриффиндора и закусывает губу, едва сдерживая слёзы. Ноги сами принесли ее к башне львиного факультета. И только чудом ей удалось не попасться на глаза остальным.       — Сэр Николас, вы не могли бы позвать Сириуса. Или Римуса. Или кого-то из Мародёров.       Но договорить она не может. Горло сдавливает, а голос дрожит, как бы она ни старалась скрыть это. Наверное, сейчас она меньше всего похожа на слизеринскую принцессу — и кто только придумал дать ей это прозвище? Видел бы этот человек ее сейчас — побледневшее лицо, влажные волосы, с кончиков которых капает вода, насквозь промокшая одежда… И испуганные, покрасневшие от слез глаза.       Наверное, именно ее взгляд заставляет призрака обеспокоено охнуть и тут же влететь в стену. Впрочем, Лестрейндж не знает, отправился ли он выполнять ее просьбу или просто пожелал оказаться подальше от странной девицы с вражеского факультета.       Проходит около минуты, прежде чем дверь гостиной Гриффиндора открывается, и на маленькую лестничную площадку выбегают Мародёры.       Вопросы… Столько вопросов…       А ей совсем не хочется говорить. Ей даже дышать удаётся через раз. Все, что ей нужно сейчас — тепло.       И словно в ответ на ее мысли, чья-то горячая рука ложится на ее плечи. Чья — она не знает. Ей все равно. Но голос… голос она, пожалуй, узнаёт.       — Идите. Дальше мы сами. Я могу помочь.       — Ты уверен? — спрашивает другой голос, но до Ариэллы он доносится словно сквозь толщу воды.       Вода…       Лестрейндж судорожно всхлипывает. Воспоминание о том, как над её головой сомкнулась вода, как ее тело камнем тянуло на дно Чёрного озера, а она ничего, совершенно ничего не не могла сделать, как от недостатка воздуха легкие словно воспламенились, и это ощущение сжигало ее изнутри, обрушивается на неё снова. Подавить дрожь уже не получается.       — Уверен, Сириус, — сквозь зубы отвечает Римус, крепче прижимая ее к себе. — Идите.       Она слышит тихий шорох, словно бы разворачивали сложенный лист пергамента, и какие-то слова, но как будто не понимает их. Чувствует, что Римус мягко направляет ее, когда они идут по каким-то тёмным коридорам. Кажется, он даже шепчет что-то успокаивающее. Но ей нет дела до того, куда они идут и что он говорит. Даже когда вокруг вспыхивает тёплый оранжевый свет, Ариэлла этого будто не замечает.       Мыслями она все ещё там, в темноте — даже не так, во Тьме, осязаемой, живой, жаждущей… ее.       Тело бьет крупная дрожь, настолько, что это становится почти болезненным, и успокоиться не получается.       Ей хочется закричать, но крик застревает в горле. Ариэлла смотрит перед собой, но не видит ничего. Или… почти ничего?       Поначалу она даже не уверена, что маленький огонёк — не ее видение. Ведь в ее Тьме не может быть никакого огня, никакого света, совсем. Но вот он, игриво мерцает и манит ее своим теплом. Она действительно чувствует его тепло…       …и это пробуждает ее.       Темнота вокруг неё рассеивается, и Ариэлла вновь обретает возможность видеть и нормально слышать. Чувствовать прикосновения, а не их тени. Контролировать себя. Дышать.       Она расслабляет напряжённое, словно струна, тело и едва не падает, когда ноги неожиданно подкашиваются. Но тут же чувствует, как оказывается в объятиях Римуса — хотя как таковыми объятиями это едва ли можно назвать: он просто держит ее, крепко-крепко.       — Все хорошо. Я не дам тебе упасть.       Это звучит, как обещание, которому хочется поверить. Но сейчас, ощущая себя как никогда уязвимой, Ариэлла сомневается в своей способности «верить» кому-либо. В первую очередь — самой себе.       Что Римус мог знать о том, что с ней произошло? Что вообще мог знать о Тьме внутри неё? Тьме, которая превращала ее в… чудовище?       Ариэлла вздрагивает, когда эта мысль мелькает у неё в голове.       Она — чудовище, потому что обладает силой, которая может быть опасной. Если бы Северус тогда не выпустил в неё заклинание, неизвестно, что она бы сделала с ним. В тот момент она совершенно не контролировала себя. Нет, все оказалось во власти Тьмы, которая жила в ней.       В первый раз на ее памяти, когда эта сила выплеснулась, Ариэлла всего лишь разбила одну из ваз в своей комнате — впрочем, тогда она даже не была уверена, что не задела ее сама. В последующие все ограничивалось тёмным туманом вокруг запястий.       Но ещё ни разу она не проваливалась во Тьму. Ни разу не утрачивала ощущение реальности. Ни разу не оказывалась в ситуации, когда могла бы навредить кому-то.       — Я — чудовище.       Тихий шёпот срывается с ее губ вместе с первыми слезами.       Римус прижимает ее к себе крепче, словно бы так он пытался защитить ее от Тьмы. От неё самой.       Ариэлла отшатывается: последнее, чего бы ей хотелось, — случайно навредить ещё и ему, если ее сила снова проявит себя. Вернее, она пытается отшатнуться, но неожиданно сильная хватка Люпина на ее плечах удерживает ее на месте.       — Пусти, — неуверенно — потому что на самом деле ей совсем-совсем этого не хочется — шепчет она. — Пусти, это может быть опасно.       И Римус действительно отстраняется. Но только для того, чтобы, осторожно взяв ее за руку, усадить на диван. Сам он садится на небольшом расстоянии от неё — «да, вот так, правильно».       А после вдруг скидывает с плеч мантию. Снимает галстук. Стягивает жилет. Пуговица на пуговицей расстегивает рубашку. И прежде, чем Лестрейндж успела бы хоть что-то сказать… или вскрикнуть, или возмутиться, или сделать что-то ещё, поворачивается к ней спиной.       Ариэлла рвано выдыхает, когда ее взору открываются четыре огромных шрама на спине друга. Словно бы чья-то огромная когтистая лапа когда-то давно прошлась по коже, а после раны никто толком не залечил. Чуть выше, на его плече, Ариэлла видит след от укуса, и внезапно приходит пугающее осознание. Пугающее не потому, что она боялась Римуса, скорее, за него. Это был даже не страх, а грусть, помноженная на злость за то, что кто-то так бесчеловечно испортил Римусу жизнь.       — Ты, что, о…       Она не договаривает до конца.       — Оборотень. Да, Ариэлла.       Его голос звучит глухо, словно бы он сам стеснялся той уязвимости, которую позволил себе показать перед ней. Показать, чтобы ей стало легче. Чтобы она знала, что не единственная, кому приходится сдерживать темноту внутри себя — хоть и темноту другого рода. Не поворачивая головы, Римус продолжает:       — Каждый день я живу со страхом, что однажды зверь внутри меня вырвется. Каждую ночь, когда луна становится полной, это происходит, и тогда я отчаянно надеюсь, что вокруг не окажется никого, кому я мог бы навредить. Когда я увидел тебя там, в коридоре, я понял, что ты столкнулась с чем-то тёмным. С чем-то, что исходило от тебя. Это было понятно по одному твоему взгляду — понятно мне, потому что я сам видел такое выражение сотню раз в зеркале. Ты боялась, Ариэлла. Боялась самой себя.       Слёзы катятся по ее щекам, но Лестрейндж даже не пытается стереть их. Неуверенно, словно ведомая какой-то неясной ей силой, она протягивает руку. Римус вздрагивает, когда ее замёрзшие пальцы прикасаются к шраму. Осторожно, едва ощутимо она проводит по каждому из них, словно бы так она могла залечить ужасные отметины из его детства.       Ладонь Ариэллы ложится на плечо Римуса, прямо на след от укуса, скрывая его и от нее, и от самого Люпина.       Она чувствует успокаивающее тепло его тела. Римус оборачивается. Ариэлла не опускает глаза.       Их взгляды встречаются.       — Я никогда не стану бояться тебя, — произносит Лестрейндж, чувствуя непоколебимую уверенность в своих словах.       — В первую очередь ты должна перестать бояться себя, — отвечает Римус, но тут же добавляет, опуская взгляд. — За те годы, что я живу с этим внутри себя, я так и не научился этого делать.       Ариэлла вытягивает руку перед собой. Ещё никогда прежде она не делала этого — не призывала Тьму добровольно. И она бы солгала, если бы сказала, что ей не страшно — это видно по тому, как дрожат ее пальцы, как она нервно прикусывает губу. Ариэлла зажмуривается, напрягается, как если бы это могло ей помочь… и тут же чувствует, как ладонь Римуса сжимает ее собственную, что напрочь сбивает ее концентрацию.       — Все в порядке. Тебе не нужно пытаться сделать это сейчас. Только когда будешь готова.       А после он внезапно протягивает ей мизинчик свободной руки — как это делали дети.       — Давай пообещаем друг другу, что не дадим Тьме сломать нас. Какой бы сильной она ни была, мы сильнее.       — Разве мы не выросли из возраста клятв на мизинчиках?       Ариэлла произносит это только потому, что нисколько, совсем, ни черта не уверена в том, что она сильнее собственной Тьмы. Но если Римус верит в неё, то почему она не может поверить в себя?..       — Кто-то скажет, что ты давно выросла из возраста сказок, но напомни мне, когда тебя это волновало? — «Никогда». — Никогда, — он улыбается, вторя ее мыслям. — Верно, Ари?       Он снова протягивает палец, и на этот раз Ариэлла повторяет его действия. И теперь их обещание друг другу скреплено самым наивным, самым детским… и самым крепким и нерушимым способом из всех возможных. Почему-то это действительно кажется нерушимым, как если бы их переплетённые мизинчики были аналогом Непреложного обета.       И от этого Ариэлле становится легче.       — Сходишь со мной к Чёрному озеру? Думаю, спасение моей жизни стоит несколько больше, чем кивок и улыбка.       — Почту за честь.       Римус не говорит ни слова, когда они выходят из убежища Мародёров. Никак не комментирует ее желание по дороге собрать цветы. Не мешает ей, когда она сплетает их в огромный роскошный венок. Молчит и тогда, когда она подходит к самой воде, опускается на корточки и, шепча слова благодарности, отправляет свой подарок в плавание. Только стоит за ее спиной, словно страж — как если бы из глубин озера вдруг могли появиться огромные щупальца и снова утащить ее в подводный кошмар, а он мог бы защитить ее от этого.       Ариэлла выпрямляется.       Сегодня они доверили друг другу самые большие свои секреты. Сегодня пообещали помогать друг другу бороться с Тьмой внутри.       Римус сжимает ее ладонь, и так же молча они наблюдают, как венок медленно плывёт по водной глади и как исчезает в волнах. Закатное солнце золотит поверхность озера, отчего оно уже не кажется Ариэлле пугающим. И окончательно это чувство пропадает, когда из воды вдруг выныривает русалка. В волосах у неё Лестрейндж замечает один из цветков из ее венка. А после — вторая, третья, четвёртая… и все с цветами. Русалки машут ей, и тогда Ариэлла улыбается — не вымученно, не отчаянно, без страха.       — Идём, — Лестрейндж кивает Римусу и первая делает шаг назад.       Нога скользит по мокрому песку, и Ариэлла едва не падает, но Люпин вовремя успевает ее подхватить. Он держит ее так крепко и вглядывается в ее глаза с таким волнением, но так уверенно… И в этот момент она понимает одну важную вещь, которая сегодня укрепилась ещё больше, стала прописной истиной.       Она не одна. Ей вовсе не обязательно проходить через все трудности в одиночку.       У неё всегда будут те, кто поддержат ее, согреют, помогут: ее семья, ее друзья, к коим теперь не относился Северус, зато полным составом относились Мародёры, ее… даже ее жених — Сириуса ей почему-то захотелось выделить из его компании.       Ей не позволят оступиться, не дадут упасть.       В этом она не сомневается.

***

      Умом он понимал, что Римус был единственным, кто может ей помочь в этот момент. А сердце… сердце рвалось к ней, к Ариэлле. Обнять, утешить, выслушать… и разрушить то, что заставило ее плакать.       Или того.       Никакие силы не способны удержать его на месте, когда он видит Снейпа в коридоре. Сириус подлетает к слизеринцу, чувствуя внутри столь сильную, всепоглощающую ярость, что это сжигает его изнутри.       Ну, ничего. Если уж гореть, то зачем делать это в одиночку? Только если его самого ждёт ад эмоциональный, этому слизеринскому придурку он будет счастлив обеспечить билет в один конец в реальный.       — Какого хрена ты с ней сделал? — крик Блэка эхом разлетается, кажется, по всему крылу, но, Мерлин свидетель, ещё никогда ему не было более наплевать. — Змеёныш гребанный, я тебя убью!       Был бы он в ином эмоциональном состоянии, заметил бы, что Снейп даже не вырывается. Хотя нет, если бы он был в другом эмоциональном состоянии, он бы вспомнил, что у него есть палочка. Но сейчас ему все равно.       От удара в челюсть слизеринца спасают исключительно рефлексы Джеймса.       — Убери свои гребанные руки, пока все ещё можешь ими двигать, — шипит Блэк, но хватка его друга становится только крепче. — Пусти! Я убью его нахрен, пусти меня!       — Вот именно поэтому я тебя и держу, — Джеймс закатывает глаза. — Ещё не хватало, чтобы ты реально его покалечил.       Сириусу плевать, что на эту сцену начинают оборачиваться студенты. Как нет ему и никакого дела до того, какие последствия ждут его, если он действительно изобьет Снейпа до полусмерти.       А он готов пойти на это.       Он вспоминает глаза Ариэллы — красные, заплаканные, испуганные, — и разум снова застилает красная пелена чистой ярости. Сказал бы ему кто буквально пару месяцев назад, что он будет так отчаянно желать уничтожить любого, кто станет причиной слез Ариэллы, Сириус бы посмеялся над этим человеком. А после, возможно, даже доказал бы обратное. Но теперь… теперь все изменилось.       Блэк снова дергается, однако безуспешно. В этот момент он ненавидит буквально всех окружающих его людей: Джеймса — за то, что не даёт вырваться; Питера — за то, что слишком труслив, чтобы вмешаться; студентов — за их неуемное любопытство; Снейпа, Снейпа, Снейпа — много раз Снейпа, за все на свете.       — Быстро, четко и обстоятельно: какого хрена ты натворил, что довёл Ариэллу до слез?       И одной только этой фразы достаточно Сириусу для того, чтобы понять, какие эмоции на самом деле испытывает Поттер. В конце концов, Ари ведь и его подруга.       Если ярость самого Блэка можно было бы сравнить с адским пламенем, то злость Джеймса была ледяной. Он мог по пальцам одной руки пересчитать ситуации, когда слышал, чтобы Поттер разговаривал с кем-то таким тоном. Холода в его голосе точно хватило бы, чтобы заморозить весь Хогвартс. И осознание того, что Джеймс разделяет его эмоции, хоть и несколько иначе, неожиданно успокаивает.       — Пусти. Я не собираюсь калечить его, — «по крайней мере, пока», но его лучшему другу вовсе не обязательно знать о том, что у фразы было продолжение.       И хотя Поттер смотрит на него с явным сомнением, руки все же убирает. А после приказывает слизеринцу:       — Отвечай на вопрос!       — Не ваше дело! — взвивается было Снейп, но…       — Ты сделал ЧТО?       Он поднимает голову, и в его глазах — таких же болезненно-красных, как у Лестрейндж недавно — вдруг вспыхивает боль.       Взгляды всех присутствующих оборачиваются к новому действующему лицу. А Лили Эванс, словно и не замечая вовсе, что вдруг оказалась центром всеобщего внимания, подходит к Снейпу.       — Хрен с ним, что ты назвал меня «грязнокровкой». Хрен с ним, что послал к черту всю нашу дружбу, но что, мать твою, что тебе сделала Ариэлла?       Последнее, чего Сириус ожидал от возлюбленной Джеймса, — таких пассажей. Но вот оно — живое доказательство того, что в тихом омуте черти водятся. А то и кто пострашнее, если разозлить.       — Знаешь, что, Сев? — продолжает Лили, и ее голос начинает звенеть — не то от подступающих слез, не то от едва сдерживаемой ярости, а, может, от всего сразу. — Твои игры в «Великого тёмного мага» меня уже порядком подзадолбали. Я пыталась быть понимающей. Пыталась помочь тебе. Даже спустила на тормозах тот факт, что ты бросал мне в лицо и мое понимание, и помощь каждый раз, стоило тебе хоть немного выйти из себя. С меня довольно! Иди ты к черту, Северус Снейп!       — Лили, ты не понимаешь… — слизеринец бледнеет, хотя, казалось бы, куда уж больше.       Он протягивает руку к ней, но Эванс отшатывается. Что бы он ни собирался сказать, она едва ли хочет это услышать.       А после гриффиндорка снова удивляет Сириуса — когда ее маленький кулачок со всей силы врезается в скулу ее бывшего друга.       Лили одергивает ладонь, как будто даже испуганная, но в ее взгляде Блэк не видит ни намёка на сожаление. И впервые с момента их знакомства начинает понимать, что Джеймс, влюблённый в эту малышку-гриффиндорку едва ли не с первого курса, мог найти в ней. А ещё… ещё он вдруг допускает мысль, что они могли бы подружиться.       Сириус замечает, с каким выражением Поттер смотрит Эванс в след, когда та уходит, и подавляет желание усмехнуться.       — Иди, успокой свою воинственную Джульетту, — Блэк кивает Джеймсу, как если бы давал ему обещание не убить Снейпа за время его отсутствия. — Иди, мы разберёмся.       Однако прежде, чем Сириус успел бы что-то сделать или сказать, слизеринец вдруг ловит его взгляд.       Отчаяние и уверенность — это очень опасное, все же, сочетание. Люди в таком состоянии — те, кто, кажется, дошёл до края, и у них не осталось ничего, кроме, собственно, отчаяния и уверенности, — они способны на все. А именно такое выражение он видит в глазах Снейпа.       Сириус нащупывает палочку в кармане мантии — на всякий случай. Однако его недруг вовсе не выглядит так, словно собирается напасть.       — Я сделал то, что должен был. Но запомни, если ты хоть как-то обидишь Ариэллу, я найду тебя и заставлю пожалеть о каждой ее слезинке.       Вот и все, что он говорит.       И, Мерлин свидетель, Сириус даже не предполагал, что может услышать что-то подобное. Ошеломление столь велико, что он даже никак не реагирует, когда слизеринец, развернувшись так резко, что его мантия взметнулась в воздух, покидает коридор.       — Я что-то сейчас не понял. Это у меня крыша едет, или он действительно это сказал? — впервые за всю эту сцену подаёт голос Питер.       Сириус переглядывается с Петтигрю.       Ответа на этот вопрос у него не находится.       — Идём, — Хвост тянет его за плечо. — Давай найдём наших голуб… — Питер прерывается, и Сириус может только догадываться, что именно в выражении его лица заставляет друга замолчать. — В смысле, Ари и Римуса, да.       — Идём, — хмуро отзывается Сириус.       Все то, что окружает его на данный момент, не вызывает у него ничего, кроме раздражения, в особенности — студенты, глазеющие на него с таким видом, как будто у шоу должно быть продолжение.       «Здесь нет ничего, что стоило бы вашего внимания».       Голос невесты, такой ледяной и отстранённый в тот момент, когда она это произносила, врывается в его мысли. Но именно эту фразу и точно таким же тоном ему хочется повторить для всех, кто в открытую, не стесняясь, пялится на него сейчас.       А Ариэлла…       Сириус искренне надеялся, что разговор с Римусом поможет ей прийти в себя, однако вместе с тем… Вместе с тем в его душе зарождалось какое-то странное чувство от того, что сейчас с ней там не он, Сириус, а Лунатик. Чувство, которое заставляло его сердце сжиматься и напрягало нервы до предела. Которое он ещё никогда до этого не испытывал. Чувство, подобное тьме, которое захватывало его разум с каждым мгновением все сильнее. Оно подчиняло его себе и толкало на необдуманные поступки. От него хотелось избавиться, но в то же время — поддаться ему.       И это чувство только усиливается, когда он видит их — Римуса и Ариэллу, там, на берегу озера. Умиротворенные, держащиеся за руки… Картина, которая открывается взору Сириуса, кажется идеальной, идиллической, она явно не предполагает присутствия кого-то третьего. И близость, которая за этот вечер возникла между Лунатиком и его невестой, кажется ему несправедливой. Словно бы то, чего Сириус пытался добиться уже которую неделю, Люпин получил вот так просто, одним разговором. И хотя Блэк полностью осознаёт, что подобные мысли в отношении Римуса и Ариэллы неправильны, все же поддаться им, этому чувству, оказывается куда проще, чем сопротивляться. И куда желаннее, если уж откровенно.       — Куда это ты?       Сириус снова чувствует раздражение. То, что он собирался сделать, лучше было делать, не задумываясь. Потому что если начать размышлять о своих действиях, о их правильности или неправильности, можно и вовсе отказаться от их реализации. Ведь Сириус — и он прекрасно это понимал, — по сути, не то чтобы имел право вмешиваться.       — Туда, к ним, — резко отвечает он.       И тут же чувствует, как на его предплечье сжимаются пальцы друга.       Уже второй раз за день те, кого он называет своими друзьями, мешают ему сделать то, что он хочет. От этой мысли тьма в его душе разгорается с новой силой.       — Нет. Сириус окидывает Питера взглядом. Ни разу ещё Блэк не видел, чтобы он так в открытую выступал против какого бы то ни было его действия. Бедняга Хвост! На его щеках проступают красные пятна, ладонь, удерживающая Блэка, подрагивает. Но он не опускает взгляда. И руки не убирает.       — Что бы там ни было, но это касается только их двоих. Ты не можешь вмешаться.       Дрожь в его голосе столь заметна, однако неожиданная убежденность, с которой Питер это произносит, вызывает недоумение… и что-то вроде крохотной искорки уважения. И Сириус отступает — ничего иного ему не остаётся.       — Может, ты и прав, — бормочет он, игнорируя болезненное покалывание в области сердца.       Ладонь Питера неуверенно ложится на его плечо — словно бы Хвост желал поддержать его, но опасался, что Блэк просто сбросит его руку. Сириус кривится: он пугает уже даже своих друзей, вот до чего он докатился.       — Прав в чем?       Сириус не замечает, когда Джеймс появляется за их с Питером спинами. Он оборачивается и удивленно приподнимает бровь: судя по улыбке Сохатого, хотя бы у кого-то из Мародёров личная жизнь начала складываться. Или все же… он не единственный?..       Взгляд Блэка снова оказывается прикован к Ариэлле и Римусу. К рукам Люпина, которые лежат на плечах Лестрейндж. К самой слизеринке, которая совсем не кажется недовольной или возмущённой такой позой.       — Почему всякий раз, когда я вижу, как Лунатик мило воркует с Ариэллой, мне хочется напомнить ему, что она моя невеста? — сквозь зубы спрашивает Сириус и сжимает кулаки.       Джеймс невесело усмехается.       — Это, друг мой, называется ревность. И она будет сжигать тебя всякий раз, когда кто-то другой будет даже вот так невинно, казалось бы, разговаривать с твоей девушкой. — Поттер похлопывает его по плечу. — Но не переживай, ты в этом не одинок. Добро пожаловать в наш клуб, так сказать.       «Ревность». Что ж, это имеет смысл. Во всяком случае, теперь Сириус понимает, почему эти ощущения ему незнакомы: с кем бы он ни встречался, он никогда не чувствовал ревности — наверное, потому что сам не относился к этим девушкам серьезно. В отличие от них самих, которые готовы были ревновать его едва ли не к каждому столбу.       Но с Ариэллой все иначе.       Ему не хочется делить ее с кем-либо и… Сириус вздрагивает от внезапного осознания. Все вдруг встаёт на свои места — эмоции, которые возникали у него в ее присутствии, его неуверенность, постоянное волнение о том, что Ариэлла подумает, и даже эта самая ревность.       Он не хочет быть для неё просто навязанным отцом женихом, о, нет. Не хочется ему и просто ее дружбы или доверия. Чего он желает на самом деле — так это быть для неё близким человеком. Быть рядом с ней. Быть с ней. По-настоящему.       Последнее кажется ему волнительным, несколько пугающим и очень, очень поспешным, но вместе с этим до боли правильным.       Пусть не сразу, когда-нибудь, однажды. Когда она будет к этому готова. Он ни в коем случае не станет давить на неё. И, если это необходимо — а он понимал, что это необходимо, — он усмирит свою внутреннюю тьму, что бы то ни было — ревность или что-то другое.       Когда-то он уже думал о том, что было бы, если бы их предстоящий брак с Ариэллой был не просто решением их родителей, а настоящим союзом, основанным на чувствах. Тогда эти мысли показались ему невообразимо глупыми, не стоящими даже внимания, и он поспешил изгнать их из своей головы.       Однако теперь он позволяет себе надеяться, что когда-нибудь это случится. Даже не так. Когда-нибудь это случится.       Он в этом не сомневается.