Злодеи

Шуджи на самом деле сначала не понимал, почему мир тут же приобрел краски, стоило Кисаки появиться в его жизни. Совсем еще мальчишка, казалось бы. Полтора метра ростом – по сути-то чуть больше, но почти двухметровый Ханма разницы не замечает, – загорелый, в очках, а его взгляд... власть, харизма, решимость. Ум. О да, этот мальчишка беспросветно умен. Кажется, все постепенно начинает вставать на свои места. Кисаки – тот человек, в котором Ханма нуждается, тот, кто, несомненно, поможет давно тускло-серому миру окраситься в кричаще яркие цвета. У Шуджи на сердце непривычно екает, когда в его поле зрения появляется Кисаки. Пусть даже с первого взгляда от парня сквозит холодом, для Ханмы он источник тепла, к которому хочется прилипнуть навсегда и не отходить ни на шаг. Даже если тот будет пытаться отстраниться самостоятельно, Ханма прижмет сильнее, не оставляя шанса даже дернуться. Но если бы все было так просто. Кисаки не просто оттолкнет, Кисаки достанет свой злосчастный пистолет и пристрелит, Кисаки в жизни не позволит никому заставлять его подчиняться, оставляя в безвыходном положении. Ханме смешно от одной только мысли о подобном. Да и будь все так легко, разве было бы интересно? Проявились бы эти чувства вообще? Стоило мыслям отойти на задний план, взгляд парня тут же намеренно задевает затылок идущей впереди фигурки. Задумчивое лицо, сосредоточенно нахмуренные брови не сползают с личика даже во время прогулки, когда, казалось, нужно просто расслабиться и не думать ни о чем. Ханму это забавляет. – Эй, Кисаки-и, – Шуджи внезапно прекращает идти, а когда видит, как упомянутый останавливается и заостряет свое внимание на нем, поднимает взгляд куда-то вверх и щурится, – поднимемся на крышу? – в ответ явно требующий пояснений взгляд, – мне нужно сказать тебе кое-что очень-очень важное. – И ради этого на крышу? Тебе, вроде как, ничего не мешает говорить здесь. – Нет-нет-нет, – проговаривает, показательно складывая руки на груди, – о таких вещах нужно говорить только на крыше, – только там, где кроме них двоих ни души. И где высоко. Очень-очень высоко. Но чувства Ханмы выше всяких небоскребов, пусть они хоть до космоса достают. Кисаки вымученно вздыхает, поправляя очки, и осматривается по сторонам, прокручивая в голове свои дальнейшие планы. Не найдя причины отказать придурку, пожимает плечами. Ладно, хорошо. Только если этот идиот дергает его лишь ради удовлетворения своей клоунской натуры, он убьет его собственными руками. – Черт с тобой, пошли, – сунув отчего-то ставшие ледяными руки в карманы, Тетта меняет направление в сторону ближайшего высокого здания. Ханма, веселясь, немного отстает. Удивительно, что согласились так легко, но приятно. Такая мелочь, но сердцу и этого достаточно, чтобы расплавиться к чертям. Шуджи смеяться охота. Открытый вид на ночной город прекрасен. Нет, шикарен. Лучше него только человек напротив. Ловя лицом нежные порывы ветра, Ханма сужает и без того неширокие глазенки то ли в попытке поиздеваться, то ли для того чтобы скрыть сердечки в зрачках, которые скоро будут заметны визуально. Да Ханма сам не определился. Все сразу. – Как романтично, – хихикает Шуджи и ловит сверлящий взгляд глаз, в которых тонет постепенно. Тонет? Да, но перед потоплением эти глаза безжалостно разрывают тело на мелкие кусочки, заставляя где-то внутри кричать, сжиматься от страха и боли. Но Ханма, как больной, радуется. Ему нравится. – Прекращай ебланить и говори уже, что хотел. Честно, Шуджи достаточно долго не мог точно понять, что именно чувствует к пареньку. Но было ли страшным осознание? Нет. Шуджи знает, что он инструмент, понимает, что инструмент – временная вещь, которую рано или поздно придётся заменить. Надоест, перестанет работать как надо, заржавеет. – Я уже почти сказал, родной, – от обращения лицо напротив морщится забавно, но смотрит все равно вопросительно. – Ты мне нравишься, – не спеша, с глупой улыбкой на устах, – о-ой, я это вслух сказал? Неужели... – с иронией, лыбясь издевательски. Вид сонного парня забавляет. Кажется, он сейчас упадет. Тетта поднимает глаза и смотрит на Ханму взглядом, который тот видит впервые. Кто бы мог подумать, что Кисаки вообще так умеет! Шуджи наглый слишком, чтобы прекратить издавать насмешки, стянуть с лица сейчас особенно неуместную улыбку во все тридцать два и оставить представшую перед ним картину без комментариев. – Ты сейчас такой милый. – Закрой свой рот, – надо же. А по виду и не скажешь, что он способен разговаривать без дрожи в голосе. Ханме нравится, Ханма безумно восхищен. – Хорошо, милый. – Я убью тебя. – Любишь? – Убью. – Любишь. – Люб... Убью! Ой. Лицо запылало, хоть пытается этого не показывать. Смешной. А ведь Ханма просто пошутил, как всегда. Оговорился, бедный, наверное такой ураган внутри переживает. Но ничего, то и к лучшему. Шуджи только веселее. – Удивляешь, – Ханма хихикает, а его руки обвивают чужие плечи. Не почувствовав сопротивления, Шуджи натягивает свойственную себе, идиотскую, по мнению Тетты, лыбу на свое не менее идиотское лицо и притягивает паренька на пару голов ниже к себе, заключая в объятия, – ого, мой дорогой Кисаки решил не отталкивать свою пешку? Что же случилось, неужели его подменили? – Догадайся, – а щеки-то все еще предательски красные. У Шуджи в груди его маленькое – совсем маленькое, потому что за всю жизнь туда поместился и занял полностью всего один-единственный, к тому же такой же миниатюрный человек – сердце будто резко увеличилось в несколько раз, но – прошу учесть – все ещё исключительно для одного гениального мальчишки. Глаза блестят, а руки только сильнее прижимают тельце к себе, едва ли не приподнимая бедного над поверхностью. Кисаки только закатывает глаза и поправляет сбившиеся от жеста Шуджи очки, фыркает и терпеливо ждет, когда его отпустят. Ханма натягивает довольную улыбку, вздыхает, выпрямляется, выпустив-таки уже начавшего брыкаться Тетту из крепких объятий. – Будем играть роль главных злодеев вместе? – Прекращай вести себя, как ребенок, – Кисаки смотрит так же раздраженно, как смотрел на него и раньше, словно между ними ничего только что не произошло, и Ханма чувствует, как сердце пропускает неслабый удар, осознавая, – мы не просто играем роль. У Кисаки-то чувства тоже давненько зародились, оказывается. Как очаровательно. – Точно. Мы са-амые настоящие злодеи, отбирающие чужие жизни ради достижения собственной цели, – Ханма улыбается, протягивает игриво гласные и разводит руками в стороны, имитируя масштаб серьезности положения дел. Тетта вздыхает, мысленно давая придурку пару десятков подзатыльников, но понимает, что подобным этого черта не усмирить. Кисаки гений – ебаный гений, способный читать людей, угадывая их действия наперед. Но Ханма будто бы не от мира сего. У Ханмы непонятно что в голове творится, и хоть Тетта и гений, с Шуджи трудно даже ему. – Знаешь, Кисаки, я готов пойти на все ради тебя. И я не знаю, что буду делать, если ты вдруг исчезнешь.