Фата-моргана

      В Даларане пурпурный туман ползёт по мостовой, заполняя прожилки между камнями, течёт, как вода, стелется, как бесшумный зверь с тысячью змеиных голов. Региостраза ждёт, когда он доползёт до неё, и наступает ему на хвост. Но он скользит под сапогом, омывает её ноги и движется дальше, оставляя сброшенную чешую блестеть водой на камнях. Мороз схватывает воду, обращая её в лёд, лёд дробит свет зажигающихся фонарей, и Даларан сверкает в единении света и тьмы, своего тепла и холода здешних земель, и Региостразе этот компромисс кажется больным, нечестивым, словно Даларан пляшет на костях своих мертвецов. А тёмные боги смеются, бросая монеты ему под ноги.       Даларан шумит. Региостраза впервые здесь во время празднования Зимнего Покрова, в самый канун Нового года. Все эти месяцы в Нордсколе она провела одна, лишь иногда объединяя силы с теми, с кем оказывалось по пути. Во тьме и холоде, прячась среди скал, нападая из засады, кромсая врагов Секущим Ветром или сжигая своим огнём. И везде её преследовал запах смерти. Не вонь разложения, хотя и её было в избытке, но запах, что источала сама земля: прекращения жизни, того, вот что она превращалась, оборвавшись — в нежизнь. Запах нежизни отравлял здесь всё. Вдыхая воздух, Региостраза насыщала свои лёгкие смертью. Как и любой, кто оказался в этих проклятых землях.       Но Даларан будто и не замечает этого. Он защитил себя куполом и украсил розами, лилиями и шиповником — символами верности, любви, чистоты и исцеления — чтобы их аромат перебил запах смерти. Война, бушующая за стенами города, поднятого над землёй, чтобы её ядовитые пары не достигали его, здесь смесь обыденности и мифа о конце света — настолько страшна и непостижима, что остаётся лишь закрыть глаза, вообразив, что её не существует, и позволить ей поглотить весь мир.       Даларан принимает всех. Тех, кто по всему Нордсколу режет и кромсает друг друга, ведомые одной войной или другой. Тех, кто ещё вчера мечтал разнести его стены в прах. Региостраза оборачивается и видит рыцаря смерти. Он выходит из портала, покачнувшись, и на мгновение касается ладонью белоснежной стены, оставляя на ней кровавый след. Региостраза отступает в тень домов, не в силах побороть инстинкт. Но Даларан приветствует и подобных ему. Даларан снова белит свои стены и заставляет менестрелей играть громче, а драгоценные камни — сверкать ярче, Даларан смеётся и празднует наступление нового года, который уж точно не будет хуже, чем прошлый. А тем временем — если подняться на башни или пройти переулками и заглянуть меж домов, стоящих у самого края, то ясно видно шпили Ледяной Короны, и до них, кажется, рукой подать. Но Даларан будто не замечает и этого.       Кто-то считает это утверждением жизни.       Региостраза видит лишь пир во время чумы.       Может быть, она не понимает? Может быть, она так долго считала себя недостойной жизни и радости, что в конце концов начала считать недостойными всех? Нордскол смешал достойных и недостойных в один котёл, стёр все грани между ними, благородные здесь готовы на подлость, а презренные — на ещё большую подлость, или на геройство, и не всегда можно отличить одно от другого. Региостраза не относит себя ни к тем, ни к другим. У Региостразы своя война.       Она закрывает глаза, уставшие от радости и красоты, и разум расстилает перед ней видения прошлого и настоящего, затягивающие, как омут. Она видит пламя и кровь, слышит лязг цепей и крики надсмотрщиков, тонущих в лаве, пока эти крики не превращаются в её собственный рёв, разрывающий небеса Лесов Вечной Песни, погружающихся во тьму. После — холод пробирает её до костей, замораживает кровь, заставляя её будто трескаться внутри вен, разрывая их. Она видит чёрные тени и синие руны на их мечах, она чувствует страх и вдыхает смерть. Она открывает глаза, и пламя — праздничные огни в небе, кровь — алые отблески витражей на руках, а лязг цепей — лишь скрежет ржавой тележки, что тащит за собой старый гном. Региостраза моргает, пытаясь отделить реальность от сна. Её взгляд проясняется, и она видит рыцаря смерти. Он уже далеко, но руны, горящие на его мече — не видение, не порождение израненного разума, они — реальность.       Региостраза остаётся почти до рассвета. Бродит по улицам, сидит в переполненной таверне и слушает, как весь Даларан ведёт счёт секундам но Нового года и как звенит узорчатое стекло бокалов. Она вглядывается в лица, прислушивается к разговорам и в конце концов ощущает, как реальность начинает растворяться и для неё самой, крошиться, как тонкий наст под ногами, и ей почти весело и почти тепло здесь, она почти готова танцевать рядом со светлокожим эльфом, сбросившим латы и заменившим их на шёлк, то и дело спадающий с плеча, скользящий по бёдрам, открывая их... Она почти готова вместе с ним ступать голыми ступнями по облезшему дереву столов, со смехом стряхивая с него золотые монеты, почти готова забыть себя, сбросить свои латы, как старую чешую, остаться здесь, в городе, пляшущем на костях, и самой стать частью этого танца.       Но потом она закрывает глаза, и видения возвращаются. И снова кровь омывает весь мир, словно воды рождения, и питает огонь, разжигая его ярче — пламя вспыхивает до небес, и небеса превращаются в сталь, накрывая мир колпаком, и руны мёртвых проступают на них нерушимым заклятием, замком, запечатавшим мир. До рассвета остаётся час, когда Региостраза выходит из таверны и идёт по пустеющим улицам. Туман рассеялся, наледь сверкает на мостовой. Она замечает кое-где потухшие фонари, сбитый, рассыпающийся камень на углах домов, копоть на белых стенах. На центральных улицах этого почти нет, но она идёт переулками, всё больше удаляясь от центра, к самому краю города, и чем дальше — тем больше видит трещин на лице Даларана. Даларан их не замечает. И пусть. Танцующий эльф завтра снова наденет латы и, может статься, до наступления следующей ночи уже будет лежать в крови на снегу или исчертит свой меч рунами и сядет на неживого коня, пожирающего плоть вместо овса, потому что на этой земле нечего больше есть. Хозяин таверны снова нальёт всем вина, старый гном будет тянуть свою тележку по холодным камням, а влюблённые, не знающие ни холода, ни войны, встретятся между лилией и шиповником и обменяются розами в знак вечной любви.       Пускай. Но Региостразе не место здесь. Региостразе этот город кажется пленом без цепей и лавовых рек.       Она проскальзывает в узкий проход между последними домами, легко перепрыгивает через стену и встаёт на заиндевевшую траву. Здесь ничего не заслоняет вид на Ледяную Корону, и впервые за эту ночь Региостраза наконец остро ощущает реальность. Словно только тёмные шпили определяют её, создают её, вершат её.       Она спускается к самому обрыву и там, невидимая ни для кого, принимает свой истинный облик, распахивает крылья, и ныряет в темноту.       С каждым взмахом крыльев огни Даларана всё дальше. С каждым взмахом слабеют цепи, которыми город пытался удержать её — истончаются, звено за звеном, пока не осыпаются на землю мелкой снежной крупой. И Региостраза снова свободна. От суда, кроме собственного, от ожиданий, от натужной необходимости видеть свет там, где его нет. Здесь только тьма, и в ней Региостразе легко, она дышит полной грудью, с силой толкает воздух к земле и ревёт, вспарывая пламенем ночь.       И ночь отвечает ей воем неживых зверей, запахом смерти и обещанием боя. И Региостраза с яростью принимает вызов. Один на один против тьмы, без лжи и иллюзий, с надеждой только на то, чтобы выжить и отомстить. Региостраза знает ей цену, знает её иллюзорность, и с этим знанием ей легче жить, чем в сверкающих обещаниями цепях Даларана.       Потому что Региостраза больше никогда не потеряет свободу. Чего бы это ни стоило. И пусть честность и ясность, которые она выбирает, идут рука об руку с отчаянием, болью и страхом — Региостраза, и только она сама, делает выбор. И пока это так, боль — небольшая цена за свободу. А ясность — бесценный союзник в почти безнадёжной войне.