Радужные зарисовки

Шаг за шагом. Он идет неспеша. Медленно, будто каждый перенос ноги отдается нестерпимой болью. Дышится человеку тяжело. Трудный, едва проходящий в легкие вдох совсем не помогает продлить жизнь. Он будто оттягивает неизбежное. На улице много людей. Они странные, спешат куда-то. Ему же некуда торопиться. Он уже везде успел. Человека никто не ждет. Он поднимает глаза к бесконечному глубокому небу. Поднимает будто не видит ни цветов ни граней этой бездны. Голубая бесконечность накрывает город будто неожиданно яркий саван. Человек делает еще один вдох, чуть более глубокий вдох. Его глаза отражают небо. Или небо – отражение его глаз? Тихо выдохнув воздух со свистом, сквозь плотно сжатые зубы он чертыхается. Острые резцы резанули по тонкой, много раз разбитой кожице и вновь рассадили ее. Собирая языком кровь, человек будто раскрашивает бледные до синевы губы, словно стремится заполнить трещинки кровью. Снова толчок в бок, человек чуть приседает, плечи нагибая вперед. Кажется, что принял защитную стойку, и даже волосы, нарочно вытравленные в седой цвет, дыбом встали. Ноги согнуты в коленях, еще миг, и он ворвется на бег или в прыжок. Женщина, толкнувшая человека, бросила через плечо недовольное: «совсем с ума посходили, наркоманы проклятущие». Фыркнув как кот, на которого брызнули водой, он подсобрался и продолжил свой путь. Асфальт шуршал под сбитыми подошвами кроссовок, человек начал спешить. Мимо ехали разнокалиберные автомобили и спешили разношерстные люди. Ему осталось пройти совсем немного. За спиной черный рюкзак слегка оттягивает плечи. Если бы человек был внимательнее, то заметил бы живой интерес к себе. Кого-то он пугал, кого-то интересовал, некоторые всерьез считали его психом и старались уйти с дороги. Он и был сумасшедшим. В такой свежий, по-летнему теплый апрельские вечер, парень бежал не к матери в гости, и даже не на свидание к девушке. Последний поворот. Финиш. Он пришел. Ряды торговок с одинаково-безликим и пустым, а возможно оттого и более жутким товаром отделяли человека от цели. Бабульки, при каждом удобном и не очень случае крестящиеся, провожали покупателей пустым взглядом. Женщины по моложе еще пытались делать сочувствующий вид. Человек прошел мимо коробок к самой крайней, уже почти у ворот некрополиса палатке и протянул женщине фиолетовую купюру. Та, лишь мельком посмотрев на постоянного клиента, протянула четыре бордово-алые живые розы. Он только кивнул, скорее автоматически отказываясь от сдачи, и прошел на территорию. На кладбище тихо. Звуки будто и не проходят в этот городок. Каждый, кто заходит сюда, даже просто пройтись, замечают, что времени не существует. Человечество случайно придумало часы. Они были ошибкой, ибо следить за временем и его ходом нам никогда не будет подвластно. Прохлада, отсутствие свежего дуновения ветра и окруженность бетонными плитами придают этой территории сходство со склепом под открытом небом. В этом чистилище лишь вороны, извечные спутники старшего из Всадников, чувствуют себя хозяевами. Здесь господствуют тоска, грусть, иногда злорадство и невосполнимая пустота. Любой человек уходит. Кто-то раньше, иные позже. Но каждый в определенный срок. У одних гроб несут рыдающие друзья, любимые люди стоят словно похороненные заживо. Других скупое даже на последнюю ласку государство буквально скидывает в вечно голодую пасть земли. Здесь стоят величественные и праведные в своей скорби ангелы. Там же лишь покосившийся крестик. Одна могила и спустя десять лет усыпана цветами. Другую уже и на девятый день посетят только родители или дети. Если на забудут поставить будильник. Человек проходит неспешно вдоль знакомых рядов. С кем-то здоровается кивком, машинально прикрывает калитки, шепчет слова утешения или просто комментарии. А глаза будто и не видят ничего. Он идет туда, куда идет. Несколько поворотов, слишком резко рванул вперед. Зацепился отворотом черных джинс, неудачно спутил и упал, подворачивая ногу. В полете обнимая хрупкие и гордые цветы, спасая их, человек падает на спину, сдирая кожу о дверцы оград. Не отряхивается, поднимается и уже размеренно подходит к цели. Черный с серым вкраплением мрамор. Два портрета без дат и имен. Просто одна фраза на латыни, вырезанная красивым готическим шрифтом. Infelicissimum genus infortunii est fuisse felicem.(Величайшее несчастье – быть счастливым в прошлом). Несмотря на отсутствие надписей, в покойных безошибочно угадывались отец и сын. Схожие черты лица, одинаковые задорные глаза и веселая, мальчишеская улыбка у обоих. Такие задорные и лучистые, будто смеются надо всем, что с ними было и стало. На вид одному можно дать пятьдесят, другой же едва дотягивает до двадцати. Учитель, прости меня. Я не справился. Я не выдержал. Я один. Совсем. Вас нет. Обоих. Вы одновременно ушли, улетели от меня. Почему я не поехал. Почему ты отговорил меня? И ты и учитель. Вы знали, чувствовали. Твои объятия… сильные руки. Небо, я никогда больше не буду защищен без вас обоих. Я пуст. Нет наставника. Нет любимого. Нет друга. Нет брата. Я ничей. Бессвязные слова тонули в слезах. Он не рыдал, просто стоял на коленях перед плитой и держась за нее, как за плечи верных друзей, произносил бессвязные слова. Клялся в любви, обещал исполнить все, проклинал и умолял забрать. Так продолжалось около часа. Из кармана человек извлек платок, стер слезы с лица и протер пыль с надгробья. Тяжело дыша положил розы, коснувшись каждого бутона губами и бессвязно шепча будто колыбельную маленькому ребенку. Из рюкзака извлек бутылку крепкого пойла, взял два стакана. Наполнил оба почти до краев. Тишину нарушил шорох бумаги и фольги. На один стакан легла плитка черного шоколада. На второй – сникерс, так любимый его братишкой. Пусть и не кровным. Я бы все отдал, только бы вы снова подняли на меня руку в недовольстве, учитель. Только бы услышать твой смех, любовь моя. Понять, что я не один. Так горько, невыносимо здесь. Ты знаешь, что мне не дышится? Тогда больше не снитесь, оба, заклинаю, не снитесь мне. Он в сердцах ударил кулаком по мрамору, будто надеясь достучаться до спящих. Так стучат соседи в деревне в горящий дом. Так стучит мать в двери среди ночи, если ее ребенку плохо. Движимые, буквально одержимые целью спасти. Уберечь. Защитить. Свечи. Витая, белая. Толстая и низкая, черная. Высокая и тонкая, красная. Все три он зажег в один момент, снова упираясь в портреты лицом, покрывая их поцелуями, заливаясь бессильными слезами. Дуновение ветерка. Блудный сквозняк, случайно помешавший горю. Алая потухла, а человек будто ощутил крепкие дружеские объятья. Тех, кого уже не увидит. Закрыл глаза, свернувшись на мраморе, как младенец в утробе. А со стороны кажется, что портрет всего один. Лежащего рядом человека.