Радужные зарисовки

Это снова был диалог двоих. Хотя можно ли назвать диалогом уничижительные фразы одного, и молчание другого. Два темноволосых юноши, похожие, как братья, находились в пустой комнате. Один, бледный, хрупкий, казавшийся намного младше своих лет, стоял на коленях, чуть разведя ноги в стороны. Голова опущена, руки сцеплены сзади, с бледных обветренных губ не слетает ни вздоха: - Зачем ты пришел? – беснуется второй Молчание было ему ответом. - Ах да. Отвечай, я спросил тебя – зачем ты снова пришел? - Ты звал. Сам не зная. Тебе тяжело без мен… - Второй прервал объяснение, ударив наотмашь по лицу снизу, кольцом на руке невольно раня бледную кожу. - Я спросил, почему пришел ты, а не почему, как тебе кажется, тебя ждал я, - голос был словно выкован из металла. Или вырезан изо льда. Нижний попробовал поднять взгляд. Еще одна ошибка. Следующий удар – локтем по спине. Умеет, тварь, когда хочет. - Пришел, потому что это нужно обоим. Когда я не прихожу – ты плачешь. Но если я приду – ты все равно будешь плакать. - Вали. Исчезни и не появляйся, - Верх даже не вслушивается в хрип, в котором речь различается только лишь на интуитивном уровне. - Хочешь хлеб с вареньем? Я вот очень хочу, - неожиданно и очень спокойно произносит Первый чистым голосом. Словно не он только что буквально лежал на полу, пытаясь откашляться. - Пойдем. Где кухня, ты знаешь, - Второй резко изменился. Будто не его локоть сейчас опускался на спину склоненного человека. Они сидели за простым столом на обычной кухне типичнейшего дома спального района. Сидели, пили крепкий черный чай и курили ментоловые сигареты. Перед двумя была тарелка с нарезанным белым хлебом и две плошки. В одной вишневый сироп. Во второй – клубничное варенье. Рядом стояла забитая окурками пепельница и смятая пустая пачка. Клеенка, которой был застелен стол, был в некоторых местах прожжена, где-то – порезана ножом. Не нарочно, просто Второй не любил доски. Он предпочитал ножи. Вот и сейчас, не выпуская сигарету из губ, встал и подошел к собеседнику. Медленно затягиваясь, смотрит в глаза, без страха поднятые на него. Не глядя на ощупь находит доверчиво поднятую ладонь с кусочком хлеба, пропитанного сверху сиропом. Поднимает нож, разворачивает, берет удобней рукоять и резки движением впечатывает хлеб в ладонь. Не глубоко, но так, что тот мгновенно и со второй стороны пропитывается алым. Ни звука. Только слеза медленно по щеке. Не Первого, тот от боли просто сжал зубы. Привык. Глаза Второго становятся мутными. Он, не веря, идет к зеркалу. Заляпанное, с царапинами и отколотым углом, оно, казалось, не сможет сказать правды. Но только такие зеркала и бывают искренны. Он видит себя. Злого, со звериным оскалом, зверька, готового рвать. Встрепанный, волосы длинные, футболка затасканная, джинсы рваные. В опущенной левой руке нож. И тихий звук капель. Сироп или…? - Сюда иди. – не приказ даже. Но у Первого и мысли не было ослушаться. Он подошел и снова встал в ту же позу полного подчинения. На колени, голова вниз, руки сзади. Одним рывком Верх срывает с него футболку, выворачивая невольно хрупкие запястья, и ничуть не заботься о покалеченной ладони. Сам виноват. Ногти, не длинные, но крепкие, едут по спине, глубоко царапая, терзая. Нижний даже не шелохнулся. Только выдохнул. Пинками загнал в комнату. Сбросил цепляющиеся за одежду руки, шипя уйди и наступая на хрупкие тонкие пальцы. Рыча, чтобы не слышать мольбы и клятв в вечной любви и преданности. Тошно. Снова на кухню закурить. Обжигает и охлаждает одновременно. Слез уже нет. Он медленно опускает сигарету на тыльную сторону ладони, оставляя едкий шрам ожога. Шрам, который не пройдет никогда. Не морщится даже. Просто идет к зеркалу, садится и съезжает по нему спиной, царапаясь о сбитый край. - Кто это приходил? Кто он? Почему ты с ним так жесток? Почему он молчит и все терпит? Почему позволяет тебе? – спросило Отражение, недовольно дуя на свежий шрам и жалея, что не может дать пинка. - Он? Это – моя душа, - глухо произнес Второй, закрыв лицо руками.