...
14 января 2022 г., 23:27
***
Человек, чья жизнь построена на ненависти, вряд ли когда-нибудь сможет полюбить или найти мотивацию дышать полной грудью — именно так он думал раньше. Рюноске Акутагава привык ненавидеть. Даже не так — он шёл, и каждый его шаг был наполнен чёрной, изъедающей его душу, ненавистью. Ненависть преследовала его с детства. С трущоб, где приходилось биться за чёрствый кусочек хлеба, при этом позже разделяя его с другими ребятами, и до мафии, которая так и не стала для него чем-то родным, ненависть шла за ним по пятам. Он ненавидел Дазая Осаму, который вывел его со дна, но только затем, чтобы опустить ещё ниже, привязав к себе. Он ненавидел Оду за то, что тот каким-то образом стал для Дазая близким человеком — другом. Ненависть, смешанная с ревностью. Он ненавидел Хигучи с её безмерной любовью к нему. Он часто смотрел в её безумно красивые глаза и гадал, от чего именно он стал предметом её обожания. Он, за которым сама Смерть тянется шлейфом; он, чьи руки так часто наносили удары по её лицу; он, не имеющий ни привлекательной внешности, ни души. Акутагава считал, что не заслуживает её любви, а потому ненавидел. Позже он ненавидел Тигра из ВДА, которому Осаму также помог встать из грязи, вот только не затолкал в яму поглубже, а, натянув маску доброго наставника, стал развивать его дар, познакомил с людьми, что стали для Тигра новой семьёй. Почему так? Разве он, Рюноске, когда-то не заслужил такого же? Видимо, нет. Ненависть, заползающая в его лёгкие, выходит после тяжёлым кашлем с кровью. Но ненависть к самому себе всегда перекрывала всё остальное. Как бы он не старался, полюбить себя не мог. Даже Гин, пожалуй, единственная, к кому он относился с лаской, не имела власти над этим. Разве возможно полюбить эту болезненно бледную и извечно холодную кожу, выпирающие ключицы и рёбра, столько раз переломанные Дазаем, белёсые, почти невзрачные брови и искусанные губы? А Хигучи полюбила. О Дьявол, как же хотелось убить её за эту ненормальную любовь, но… Вместе с этим её хотелось понять, после чего запретить быть сильной и стать для неё единственной опорой. Ей ведь совсем не место в мафии. Он понял это ещё тогда, когда увидел в первый раз. Работа, не предназначенная для неё. — Это твоя новая напарница, — кажется, именно так сказал Огай Мори, якобы добро улыбаясь. Знаем мы ваше добро. Этого «добра» хватит, чтобы раздавить любого не готового человечка. Наверное, в ту минуту Рюноске отчаянно хотелось рассмеяться, затем спросить — не ударился ли господин Огай головой, раз принял эту слабую девушку в ряды мафии. «Слабая…» Как же плохо на тот момент он знал Хигучи. Тренировок было много. Он не щадил её только потому, что она являлась девушкой. В мафии не щадили даже детей, а она наверняка знала об этом, когда приходила сюда. Из этих тренировок Акутагава выяснил, что Хигучи сама воспитывает маленькую сестру после гибели родителей и ради того, чтобы та была счастлива и не нуждалась в чём-либо, девушка готова на всё. В этом они с ней были даже схожи. Акутагава никогда не позволял кому-либо грубо обращаться с Гин, а если потребуется — он умрёт за неё. Хигучи была упрямой, упорной и до ужаса заботливой. «Не ушиблись?», «Я Вам завтрак принесла», «Вам бы поспать, Акутагава-семпай». Сначала это забавляло. Затем начало почти пугать. Акутагава и сестринскую заботу зачастую отвергал. Что уж говорить о непонятной девчонке? Неизвестно по какой причине, но Акутагава позволял ей спорить с ним. До сих пор он вспоминает, как она схватила его за запястье, когда он занёс руку над Кёкой. — Не смейте, — шёпот был довольно отчаянным, а глаза слишком мокрыми. В них так и читалось: «Молю». И отчего-то он опустил руку. Впервые пощадил кого-то, тем более по чужой просьбе. Это позже ему пришлось столкнуться со своим обещанием Тигру не убивать целых полгода. Ненавидеть её было легко. Говорить о ненависти и показывать её — ещё проще. Но попытаться разобраться в своих чувствах было сложно. Страшно. Он боялся вдруг выяснить что-то, из-за чего больше не сможет ударить её, не сможет накричать и со злостью оттолкнуть. Собственное бессилие в этой ситуации раздражало, лишь усиляя привычное чувство ненависти.***
— Акутагава-семпай, сходим в кафе? — Хигучи склонилась над лицом парня, пока сам он задумчиво рассматривал потолок, пытаясь отдышаться от их последней тренировки. Это он стал слабее или девушка перестала ему наконец-то поддаваться? После того, как вампиризм был устранён, а его рану в срочном порядке вылечила женщина-доктор из ВДА, он активно принялся за лечение плеврита, решив, что, побывав один раз в объятиях смерти, больше не хочет, по крайней мере, в ближайшее время. — Можно, — степенно кивнул парень, теперь вместо потолка разглядывая её лицо. Улыбка, когда-то раздражающая, почему-то теперь вызывает тепло в груди. Он даже невольно потянулся чуть верх, но остановился, понимая, как это абсурдно. Она бы не поняла, если бы он сейчас её поцеловал. Отчего появилось это желание?.. — Прекрасно, — Хигучи уселась рядом с ним, блаженно попивая кофе. — Как ты его пьёшь? — Акутагава лениво повернул голову в её сторону. Шрам на шее остался напоминанием о страшном дне. Сам парень предпочитал чай, нежели кофе. Выпить, конечно, мог, но не на постоянной основе, как это делает девушка. Хигучи пожала плечами, что-то рассматривая в кружке с каким-то забавным мультяшным принтом. В её репертуаре. Рюноске слабо улыбнулся. — Привычка с детства. Нужно было везде успевать — учёба, подработка, сестра. Сейчас уже иммунитет выработался к нему, а привычка осталась, — Хигучи отпила кофе, в наслаждении жмурясь. — Я заеду за тобой вечером, — она, и слова не дав сказать, покинула комнату. Рюноске лишь проводил её удивлённым взглядом, после чего взял эту самую кружку в свои сухие, обветренные ладони и допил горький напиток. Может, она полюбила его оттого, что он похож на её любимый чёрный кофе? Акутагава фыркнул на эти мысли, словно пёс, замочивший нос в молоке, после чего посмотрел в большое панорамное окно. По небу Йокогамы гуляли облака, но прекрасная погода от этого не портилась. Мир будто бы стал чуточку ярче, чем раньше. И, если честно, Рюноске не особо хотел разбираться, что на это повлияло. Вообще… изменилось многое. В первую очередь, их отношения с Хигучи. Он перестал бояться её чувств, избегать, и потому, наверное, ненависть к ней начала испаряться, уступая место чему-то светлому, чего он ещё не понимал. Хигучи… Хигучи тоже изменилась. Она словно перестала гнаться за ним, но всё ещё точно крепко любя — забота её никуда не делась, но теперь Рюноске принимал эту заботу и заботился в ответ. Он и раньше пытался, но попытки выходили слабыми, да и выглядели, как укор её слабости, а не забота. Изменилось его отношение к тиг… Ацуши. Да, пожалуй, Ацуши. Не друзья, конечно, но и не враги уж точно. Кажется, он начал встречаться с его бывшей подчинённой Кёкой. Он был рад. Малышка заслужила доброго и заботливого Накаджиму. Когда-то ему казалось, что и её он ненавидит, но всё же… всё же она долгое время была его ученицей. Осаму… Человек сложный и непонятный. Наверное, к нему ненависть не исчезнет никогда, но со временем точно притупится. Рюноске надеется на это, просто хочет больше не пересекаться с этим человеком, ведь если спутницей Акутагавы была ненависть, то у Дазая — извечная душевная боль, которую он прятал то за равнодушием, то за шутками. И эта боль всегда распространялась на окружающих его людей. В конце концов, изменился и сам Рюноске. Облака всё также беззаботно покоряли синеву неба. И впервые он чувствовал себя таким же беззаботным.***
Вечером она действительно заехала за ним. Гин, увидев машину коллеги, прищурилась, но ничего говорить не стала, лишь скрыла улыбку в кружке, наблюдая, как её брат носится, пытаясь делать сразу несколько вещей — и рубашку застегнуть, и волосы причесать, и букет цветов найти. Цветы он, кстати, ещё никому в жизни не дарил. Гин перевела взгляд на хризантемы, стоящие в вазе на подоконнике, куда он сам их сегодня ставил. Вздохнув, она встала и, пригладив его непослушные волосы, подала букет. — Негоже девушку заставлять ждать. «Хоть эта девушка и ждёт тебя последние три года» — мысленно добавила младшая Акутагава. Она была по-настоящему рада, что её брат начал делать первые шаги на встречу Хигучи, а поскольку ею они были сделаны давно, то расстояние между ними — разумеется, образное, — оставалось небольшим. Удивительно, какой терпеливой была Ичиё; прощала каждый удар, каждую ошибку. Неужто это и было любовью?.. Гин, задумавшись, устремила взор в стену, вспоминая, как, несмотря ни на что, оставалась с Тачихарой, который, как выяснилось, изначально был в отряде ищеек. Она не считала, что влюблена в него. Однако… Очнулась девушка от своих размышлений лишь когда прозвучал хлопок двери. Мысленно она сжала руки в кулаки, надеясь, что всё пройдёт гладко. — Ичиё, — он буквально выбежал из парадной, сегодня впервые решив надеть не практичный родной плащ, а кожаную куртку, но успешно забыв её застегнуть в своей спешке. Девушка стояла возле машины. Её коньячные глаза сверкнули в восхищении, когда она увидела Рюноске, затем появилось удивление — увидела цветы, — и под конец привычное беспокойство. Она подскочила к парню, чтобы заботливо придержать, стараясь не коситься на цветы. Акутагава хотел было привычно оттолкнуть её, но, снисходительно улыбнувшись, вздохнул. — Зачем ты так напрягаешь себя?! Ещё даже не излечился до конца! — её руки судорожно застёгивали молнию куртки, грозя своим напором отломить собачку. Невольно Рюноске почувствовал себя несмышлёным ребёнком, который без матери даже одеться правильно не может. Похоже, утром он ошибся, и она продолжала поддаваться во время тренировок. Значит, всё же он стал слабее. Рюноске что-то пробормотал себе под нос, после чего ответил, так некстати кашлянув: — Всё в порядке. Правда. Хигучи хотела что-то ответить, но он не дал ей и слова вымолвить — сунул букет прямо под нос, выдав резкое: «Это тебе». — Спасибо? — Ичиё растерянно приняла бледно-розовые цветы, после чего, осмелев, чмокнула Рюноске в щёку. Тот дёрнулся, но вновь сделал усилие над собой, не желая хотя бы сегодня ей причинять боль. Она и так достаточно натерпелась от него. Крепко сжимая руль в руках, Хигучи смотрела на дорогу и не смела даже поворачиваться к соседнему креслу, на котором сидел Рюноске. На самом деле, у неё было много поклонников — каждый готов был завалить её и цветами, и подарками, и признаниями. Кто-то даже делал предложение руки и сердца, но единственный, кого она любила, был Акутагава. И она ничего не могла сделать с этими чувствами. Любовь нельзя просто перечеркнуть, пережить. Хотя, по правде говоря, не всё было прощено ею. Любовь не значит — прощать всё, как не казалось со стороны. В глубине души она по-прежнему помнила каждый нанесённый Акутагавой удар, каждое грубое слово, а таких было много. Не простила она. Простили её чувства. Иногда она понимала, что устала. Устала любить, устала ждать, но она была сильной — хранила эту зависимую и неправильную любовь глубоко в себе, несмотря ни на что. Помнится, он часто говорил, чтобы она даже не смела заикаться о любви при нём. «Это чушь, Хигучи» — так он ответил на её первое признание. «Чушь. Мне плевать, как, но ты забудешь это». Она всё равно тогда увидела сочувствие в его глазах… «Я не готова забыть Вас». С его же стороны никогда не было и намёка на любовь — сплошное насилие над её сердцем. Хигучи смогла вырваться из плена своих мыслей и воспоминаний, вдруг со смущением понимая, что Рюноске всё это время рассматривал её лицо.***
Она грела руки о чашку кофе, в котором плавали мягкие зефирки, медленно растворяясь. Вот также и она растворялась в Рюноске… Подняв на него взор, Хигучи абсолютно случайно залюбовалась — уж слишком уютно выглядел тот в рубашке, без своего жабо и пафосно-кружевных рукавов; так же, как и она, греющий руки о чашку — конечно, с зелёным чаем, — задумчиво смотрящий в окно. Любоваться долго, к её сожалению, не вышло — Рюноске, ощутивший её взгляд, повернул лицо к ней. Он изменился. Если раньше какие-либо чувства на его лице было крайне сложно увидеть — обычно Ичиё встречалась с каменным равнодушием, иногда переходящим в ненависть и гнев, — то теперь он выглядел по-настоящему живым. Улыбка… Он стал чаще улыбаться. У него прекрасная улыбка. Хигучи отдала бы всё на свете, чтобы видеть эту улыбку чаще. — О чём ты думаешь, Хигучи? — он, наконец, прервал тишину, образовавшуюся между ними, медленно, но не отрывая от неё по-прежнему задумчивого взгляда, отпивая чай. Официантка принесла им пирожные. Хигучи была в лёгком шоке, узнав от Гин, что Рюноске любит сладкое, но теперь могла этим пользоваться. Главное, чтобы в этом сладком не было мандаринов — их Акутагава не выносил. — О тебе, — честно ответила Хигучи. Рюноске кивнул, словно бы уже знал её ответ заранее. Впрочем, несложно было догадаться — она никогда не скрывала своё отношение к нему. Просто он всегда упорно делал вид, что не замечает, а она не смела давить. Она бы всё равно ничего не смогла изменить, лишь получила бы ещё большую неприязнь. А кто хочет быть неприятным для своего любимого человека? Пожалуй, только мазохисты. Хотя Хигучи довольно часто приписывала себя к их числу — её любовь оставалась крепкой после всех криков и унижений. Это ли не чистейшей воды мазохизм? — А ты? — задала встречный вопрос. — О тебе, — пожав плечами, эхом отозвался Рюноске. И Хигучи окончательно потерялась. С её стороны было ожидаемо, с его — ни капли. Румянец, появившийся на щеках, было никак не спрятать. — И что надумал? — невзначай поинтересовалась Ичиё, аккуратно откусывая кусочек десерта. — Много чего. Например, что люблю тебя, — он сказал это просто и непринуждённо. Так, будто бы говорит ей это каждый день с начала знакомства. Примерно пять секунд тишины. После чего — громкий кашель. Она умудрилась подавиться. Рюноске вскочил, чтобы помочь ей прокашляться, но девушка помахала рукой, не позволяя к себе приблизиться, запивая кофе. Вскоре надрывной кашель перерос в почти истерический смех. Рюноске растерянно смотрел на эту картину, понятия не имея, что ему делать. Редкие посетители кафе уже давно начали оглядываться ни них. У Акутагавы задёргался глаз. Поторопился он с признанием, кажется. — Извини, — более-менее успокоившись, но всё ещё иногда порываясь рассмеяться, сказала Хигучи, вытирая губы салфеткой. — Это было неожиданно. Рюноске сел на своё место, иногда поглядывая на коллегу. Посетители вернулись к своим делам и обсуждениям. Атмосфера, царящая в заведении, была уютной; Хигучи даже разморило, слипались глаза. Слов, чтобы продолжить прерванный недоразговор, не находилось, но тишина в этот раз на удивление не напрягала, лишь ещё более расслабляла. Нет смысла говорить «Я тоже». Он прекрасно осведомлён об её чувствах к нему. «— Я тебя ненавижу. — Я тебя обожаю». Вспоминаются подобные диалоги между ними. Как реагировать на признание в любви от любимого человека, когда привыкла к его ненависти? Несмотря на все обидные слова, сказанные им в её сторону, она продолжала молиться за него каждую ночь и подставляться под пули всегда, когда ему грозила опасность. — Я не хочу, но обижу, — как-то давно тихо произнёс Рюноске после очередной операции, где она вновь получила от него пощёчину. А она не придала этим словам видимого значения, но сохранила в памяти, как берегут порой безделушки, подаренные близкими людьми. Только иногда к безделушкам стоит приглядеться — порой в них скрыт глубокий смысл. — Ты когда последний раз спала, Хигучи? — осторожно спросил Рюноске, глядя, как девушка пытается не смыкать глаза, стремящиеся явно к другому. — Ночью! — довольно бодро ответила Ичиё, радуясь, что тот решил отложить тему любви. — И сколько же? — он опирается щекой на ладонь, в другой руке покачивая давно остывший чай. — Достаточно, — теперь более растерянно пробормотала Хигучи, пряча взгляд и комкая, натягивая рукава кофты — привычка с детства. Надо же, а ей казалось, что она избавилась от неё. Рюноске не стоит знать, что из-за частой бессонницы и кошмаров её ночи превращаются в девять кругов ада. Самое отвратное, что сестра теперь взрослая, предпочла съехать к своему молодому человеку. Нет-нет, Хигучи не эгоистка. Она действительно рада за сестрёнку. Но когда никого нет рядом, когда так хочется уткнуться кому-то в плечо, зарыдать, дать волю эмоциям… Отчаяние. Он понял, что она лжёт. Они работают вместе далеко не первый год. Заламывает руки, прячет взор. Милая, милая Ичиё, сколько боли я тебе причинил… Преодолев собственное раздражение к касаниям, он погладил её по щеке. Мимолётно, грустно. Но ей этого хватило, чтобы встрепенуться. — Думаю, нам пора по домам. Слабая улыбка. Пора. Пирожные с его стороны так и остались нетронутыми.***
— Я столько лет ненавидел, любя, — он перебирает её золотистые волосы, пока она дрожит, но не делает и попытки, чтобы прижаться к нему в ответ. Как хорошо, что он остался на ночь сегодня у неё. Уговорил, настоял, можно даже сказать — заставил, но зато узнал об её плачевном состоянии. — Прощаю, — глухо выговаривает Хигучи. Его рубашка промокла от её слёз. Сколько ночей она провела в полном одиночестве, рыдая о своей боли в пустоту квартиры, молясь богу, в которого не верила, и глотая различные таблетки, толком и не разбираясь? Сильная и упёртая. Всегда была такой. Как же чертовски они похожи в этом плане. Удивительно, что она могла, как ни в чём не бывало, возвращаться на работу каждое утро, не оставляя на лице и следов истерик. На лице… А в другие места ему не приходилось заглядывать — руки всегда закрыты длинными рукавами, а он, привыкший, и не обращал внимание; что уж говорить о других частях тела. — Я считал, что сердце, привыкшее ненавидеть, не способно любить, — делится парень, кашляя в сторону, в надежде таким образом отвлечь Хигучи от её тяжелых мыслей. — Единственный человек, с которым я близок и открыт, это Гин, но и то не всегда. Я ненавидел, так как любил — чувство незнакомое мне абсолютно. Убивал тебя, стоя в стороне и не предпринимая попыток спасти. Знаешь, я всегда хотел, чтобы ты прекратила страдать, не понимая, что твоё главное страдание — это я. Ненависть была моим домом, и лишь сейчас я понимаю, что не домом, а клеткой. Клеткой, откуда ты так отчаянно пыталась меня вытащить. И ты смогла. Хигучи, — он приподнимает её заплаканное лицо ладонями, чтобы взглянуть в покрасневшие глаза. — Именно ты и никто более. Предчувствуя новые рыдания, он снова прижимает девушку к своей груди, смотрит в окно и говорит, говорит, говорит, покачивая её в своих объятиях, позволяя хриплому голосу стать сегодня колыбельной. Он поможет, обязательно поможет ей, как однажды она помогла своей любовью. Не бросила, не ушла — оставалась рядом. Она вставала, за ней вставал он. Так было раньше, но пора меняться ролями. — Спи, моя Хигучи. Я рядом. Рядом.
Примечания:
что-то такое, да
