Нарцисс

      Я заправляю шприц       Ёмкостью пять единиц.       Может быть, в 2 раза дольше ты будешь со мной. ¹              Чуя усмехнулся, плавно взмахнув кистью по холсту, добавляя ещё одну изящную линию. Вырисовывающийся силуэт так и манил к себе, поселял глубоко внутри желание — вот так легко протянуть руку, окунуться в этот потусторонний мир его настоящих фантазии, оставляя за собой все заботы. Оставляя всё, что отравляет его жизнь уже несколько лет. Ещё один взмах кисти, и Накахара переводит взгляд на позирующего перед ним человека. Мучительно бледный, болезненно худой, потерявший живой отблеск в беспросветных карих глазах — ещё один фактор, никак не дающий покоя молодому художнику. Лёгкие разноцветные мазки раз за разом появлялись на поверхности, очерчивая уже чёткие изящные линии. Молчаливо тихий. Слишком необычно, вспоминая взрывной темперамент и его постоянные выходки.        Снова взглянув вперёд, Чуя пытается сфокусировать взгляд на окне, но видит только испещрённые белыми пятнами тёмные… стены? Предметы и окружающая комната плывут хуже обычного, и только холст, уверенно сжимающая кисточку рука и натурщик остаются в своей неизменной форме, на своём неизменном месте. Разноцветные пёстрые фигуры маячат из стороны в сторону, выплясывая незамысловатый танец. Шаг вправо — острые углы квадрата смягчаются, превращаясь в круг. Шаг влево — фигура вытягивается, и, кажется, становится… трапецией? Всё слишком яркое, неподдающееся никакому осознанию и восприятию. Словно узорчатые маленькие катарсисы, взрывающиеся, как фейерверк в жадной к свету Темноте. Она поглощает их, уводит за собой в тот же самый мистический мир, не намереваясь забирать жаждущего этого мужчину. Молодые фигуры яро сопротивляются, активнее продолжая свой ритуальный танец жизни, думая, что есть шанс спастись. Из старых — одна единственная точка, — начало и фундамент всех фигур — которую темнота оставляет, как единственного свидетеля всех устрашающих истин на борту.        Разум полностью затуманен, а Чуя лишь наслаждается оставшимися часами, которые он обязательно потратит на написание новой картины. Мысли о неоплаченной аренде квартиры и вероятности жить на улице уже никак не пугали, меняясь местами с чистой эйфорией и блаженным кайфом. А за портреты появятся и нужные деньги, которые он обязательно потратит на несколько небольших, уж непозволительно дорогих «марочек».       Со всех сторон слышатся гулкие голоса, снова и снова, из раза в раз поющие одну и ту же песню. «Дорога — мой дом и для любви это не место. Прольются все слова, как дождь, и там, где ты меня не ждёшь, ночные ветры принесут тебе прохладу. На наших лицах без ответа лишь только отблески рассвета того, где ты меня не ждёшь» ², — мелодично пропел в голове уже другой, знакомый до дрожи в коленях, до кома в горле голос.              Ежели я остаюсь один       С мыслью своей одержимой един.       Вновь вычисляю один плюс один.       Я уже не тот.       — Знаешь, Осаму, мне становится так легко, — умиротворённо промолвил художник, поворачивая голову вбок и рассматривая почти законченную картину. — Я обещал тебе, что завяжу, но тебя нет, и мне не нужно сдерживать свои слова. Некому ведь следить, Осаму. Ты оставил меня, значит сам виноват…       На последней фразе его голос резко срывается, превращаясь в сдавленный всхлип. Мужчина схватился за голову, закрывая уши и параноидально осматриваясь по сторонам, сдерживая желание расплакаться, как малое дитя. Мягкое убаюкивающее пение вдруг превращается в асинхронное, беззвучно громкое повторение одной и той же фразы. «Это ты виноват. Это ты не сдержался, не согласился всё исправить и предотвратить. Убожество!» — укоризненно вторили неизвестные елейные голоса, поселяя внутри непостижимую панику, страх скоропостижной кончины.       Внезапно посмотрев вниз, Накахара упал на ровном месте, отползая назад и видя, как всё вокруг проваливается в явившуюся тёмную Бездну. Она медленно тянула к нему чёрные, покрытые рыхлым дёгтем руки, пыталась схватить своими цепкими лапами предопределённости, мол из самого начала знала, как всё закончится. Чуя видел эту безобразную слизь, растекающуюся по всему оставшемуся полу, чувствовал её по-настоящему мерзкий, тошнотворный запах сырой земли и гнилого мяса, чувствовал её отголоски у себя в голове, что так и продолжали нашёптывать: «Сам виноват, сам виноват, сам виноват!»       Бездна звала к себе, нежным тоном рассказывая о том спокойствии, что ощущают люди при попадании к ней. Зная все его потаённые тайны, слизь начала поддакивать своей безмерно любимой владычице, надавливая на самое сокровенное. Чуя бездумно пялился в пол, больше не ощущая той тревоги. Всё пропало так же резко, как и началось. Ласковый голос снова превращался в уж слишком родной, нашёптывая всякие влюблённые глупости и утаскивая за собой.        Мужчина заторможено встал с места, аккуратным шагом подходя ближе к зовущей искусительнице. «Давай, Накахара, это то, чего ты так страстно желал. Ты такой молодчина, верно, продолжай идти, я не сделаю тебе больно», — томно шептала Бездна, превращаясь в гипнотический круг из чёрно-белых полос, что двигались внутрь, словно он уже попался в капкан иллюзий. Чуя не мог отвести взгляд, заворожённый тем, что сейчас происходило. Дескать он — маленькая наивная собачонка, что обязательно подойдёт на запах чего-то вкусного, не чувствуя насыщенного запаха миндаля.       Художник маленькими шажками подходил всё ближе к блаженному водовороту. Словно совершая смертельный прыжок, Накахара ступил на чёрную кайму овладевшей им Бездны, тут же теряя опору под ногами. Мебель вокруг резко поднялась вверх и тут же исчезла, окрашиваясь в чёрный цвет вместе со всем миром. Чуя истошно закричал, закрывая уши. Резкий писк заглушал все мысли, рвал барабанные перепонки, разрывал голову своей громкостью. Он не слышал собственного я, одурманенный сладкими речами, проведший самого себя и сам загнанный в бескрайний плен — свой личный ад, возведённый им самим.       Закончилось. Всё закончилось в один миг. Накахара ошеломлённо смотрел под себя, не видя ничего, что могло бы сойти за элементарную опору, но он чувствовал приземлённость, которая порождала внутри непонятное чувство родства с самой Землёй — величественной, божественной. Коснувшись рукой черноты, вокруг его пальцев расцвёл маленький яркий цветок — белоснежный нарцисс. Он смотрел, как миниатюрные расточки, всё возникающие из его марева, мягко вели Чую в совсем другую сторону. Новые бутоны быстро расцветали, создавая очертания букетов, что мужчина часто дарил своему возлюбленному. Художник судорожно дёрнулся, даже и не осознавая, как уже беззаботно передвигался вместе с ними, завлекая себя в это представление. Он знал свою роль — быть тряпичной куклой, которой управляют из-за кулис, если вообще что-либо знал.       Вместе с цветами расцветали и непонятные чувства в самой глубине его человеческого естества. Что-то слишком сумбурное, сбитое, по-настоящему иррациональное и непонятное. Мужчина моргнул, и яркая картина тут же исчезла, а перед ним объявилась комната, лишённая какого-либо старого интерьера и любой фурнитуры. За окном идёт настоящий ливень, громко тарабаня по стеклу. Ветви огромного старого дуба уныло хлещут своими пожухлыми листьями, пытаясь ударить спесивый поднявшийся ветер. Комната вмиг начала плыть, вытягиваться в размерах, или же наоборот, сплющивалась, и так же внезапно возвращаясь в свой прежний вид, но что-то никак не давало художнику покоя… картины! Его же картины, давно пылящиеся в дальнем углу маленького чулана, висели на стенах. И на всех, как на одной, Чуя видел только его. Вся его муза состояла из одного единственного человека, что и красовался на разрисованных холстах. Находясь в прострации, художник оборачивался из стороны в сторону, заполошно дыша. Вся атмосфера, воцарившаяся в какую-то непонятную секунду, угнетала лишь своим нахождением вокруг.       Будучи заторможенным, он еле понял, что сейчас происходит — алые стены с золотистым узором вдруг начали противно скрипеть, крича о помощи. Одна за другой они начали валиться назад, с громким стуком ударяясь опять о непонятное чёрное пространство, а последняя, находящаяся перед ним, так вообще упала в огромную дыру, скрываясь из виду. Чуя опал на землю, молясь всем известным Богам, предавая своего единственного. Пол медленно начал падать вслед за стеной, отламываясь по маленькому кусочку, начиная с края. Накахара никогда не был по-настоящему набожным человеком, но сейчас его отчаяние перевалило высшую метку, взрываясь в голове буйной лавой. Раскалённая, она растекалась к конечностям, не позволяя даже двинуться. Мужчина так и замер, поднеся сложенные ладони к лицу и мучительно вглядывался в исчезающие плитки последней опоры, не имея возможности даже языком повернуть.       Его плеча коснулась чья-то рука, и Накахара боязливо обернулся, чуть ли не вскрикивая от ужаса и видя опять вернувшуюся обратно былую комнату. Коридор превращался в запущенную улицу, где прямиком на земле валялись окурки сигарет, использованные презервативы, пустые блистерные упаковки и шприцы. Всё то, что описывало его уже переполненные чем-то непонятным мысли. Аморфные тени сновали из одной стороны в другую, сталкиваясь своими массивными абстрактными телами друг с другом и сливаясь воедино. Все в очередной раз шептали одну и ту же фразу, словно следуя подготовленному сценарию, лишь бы заставить окончательно потерять рассудок: «Сам виноват, сам виноват, сам виноват…»       — Заткнитесь… заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь!!! — кричал заблудшим душам Чуя, вертя головой по сторонам. Широко распахнув глаза, он, позабыв обо всём, смотрел на свои руки, видя на них алые метки, оставленные кровью. Они въелись навсегда так же, как и ощущение полного беспамятства, первобытного экстаза после первых симптомов начинающегося прихода. Оставили на душе противную зависимость, борьба с которой всё равно окажется поражением. Осознание своей же беспомощности, отсутствия какого-либо контроля над своей жизнью, ведь «Что бы ты ни делал — исход неизменен», убивало не хуже транквилизаторов, намешанных с горчащим виски.       Художник срывается с места и, натыкаясь на всевозможные предметы, которые, как оказалось, остались на своих местах, бежит в небольшую ванную, снова хватая губку и пытаясь оттереть невидимые пятна на руках. Он истерично смеётся, когда уже настоящая кровь появляется на содранной коже. Каждую неделю, каждый месяц он видит это. Изо дна в день на его руках проступают следы собственной слабости, которые усердно пытается перекрыть мазками краски, скрыть как можно быстрее, отказываясь принять то, что это настоящее клеймо, выжженное не только на его ладонях, но и на сердце, на душе.       С болью приходит и осознанность, и Чуя, оставив всевозможные попытки хоть как-то избавиться от холодящего кровь тавра, падает на пол и нервно утыкается в какой-то угол за стиралкой, снова закрывая уши и ощущая, как, то, что он так намеревался забыть, — удушающие воспоминания одного и того же вечера — возвращается одной полноценной волной, захлёстывая всё вокруг и не позволяя дышать.       — Чуя, прошу тебя, не делай этого. Просто ложись спать, и вдохновение снова вернётся, — испуганно промямлил Дазай, пытаясь дотронуться до своего возлюбленного. — Чуя, пожалуйста, не надо.       — Заткнись! Ты никогда не чувствовал, каково это, когда тебя пожирает изнутри осознание собственной убогости! Ты никогда не думал, каково это мне, когда мои картины одну за другой просто поливают грязью и смеются надо мной! Ты меня даже не знаешь! — сорвался на крик мужчина, ощущая забурливший в венах гнев. Неужели он уже не дал понять, как сильно это его утруждает?! — Мне это нужно! Почему ты не можешь просто поддержать и потерпеть?!       — Чуя… зависимость — не шутка. Давай запишемся к наркологу, Чуя, и всё будет легче, умоляю. Кроме того, ты пьян, будет ещё хуже, — тихо проскулил Дазай, зажимаясь и отворачиваясь.       — Блять, всё, ты меня окончательно заебал, — Накахара резко замахнулся, громко рыча. Омытое несколькими бутылками алкоголя, затуманенное подсознание и не имело шансов что-то предотвратить.       Дальше Чуя не может ничего понять. Находясь в прострации, он смотрел на свои же действия с совсем другого ракурса, никак не мог разобрать, что же тогда наделал. Все последующие выходки снова не поддавались никакому рациональному осмыслению, будто в самые важные моменты вся нервная система отключается. Каждый раз его же мозг уверял, что все события превращались лишь в медленный предсмертный танец под неизменную композицию с неизменной частью. «А дальше, это главное, похожий на тебя, в долгом пути я заплету волосы лентой и, неспособный на покой, я знак подам тебе рукой, прощаясь с тобой как будто с легендой…» — распевало предательское сознание, будто специально изводя.        Настоящее осмысление своих действий вернулось лишь когда его руки уже окрасились в бордовый цвет. Чуя беспрерывно смотрел в одну точку, опадая на колени. Не сдержался, не защитил от самого себя. Успел только и моргнуть, как глаза тут же заволокла белая пелена. И снова тишина в голове. Никаких напоминаний о том, каким способом он избавился от трупа. Так, словно мозг пытается блокировать что-то слишком травмирующее, но, будто насмехаясь, оставил в голове лишь место захоронения.        Ожидание наказания за наибольший грех всё непрерывно преследует его, вынуждает панически оборачиваться по сторонам, не сумев справиться с тревожностью. Каждый раз Чуе мерещится, будто не только Господь Всевышний никак не может насладиться созерцанием его извечных мучений, а и посланные им эфемерные твари, — настоящие демоны, не имеющие чувства жалости и раскаяния — что следуют за жалким смертным по тени. Они намереваются, он знает, вот-вот схватить его за шиворот и притянуть в тёмный закоулок, вынеся смертный приговор. Готовы вспороть обычным, непонятно, где взявшимся кухонным ножом живот, расчленить и закопать где-то глубоко под землёй.       И Накахара определённо будет гнить там, в своём грязном плену, ощущая, как беспринципные черви залезают ему в рот, нос, уши, выедают глаза. Именно так и произойдёт, он точно знает, и всё благодаря выученному с помощью постоянно появляющихся кошмаров сценарию. Будто все его страхи, переживания вдруг материализуются из другой, никому не известной вселенной. Может, и той самой, куда его завлекал портрет. А может, и той, совсем параллельной, окроплённой кровью.       Чуя постоянно приходит в небольшой лесок возле дома, оглядывается по сторонам, боясь привести за собой хвост. Идёт вглубь, неизменно находя несколько скреплённых между собой палок, воткнутых в рыхлый дёготь, что он видел на руках у Бездны. Будет долго стоять, слегка подрагивая от холода и настоящего невроза. Уберёт увядшие нарциссы и положит рядом новые, чтобы хоть как-то постараться искупить свою вину перед супругом.       Чуя знает, точно-точно знает, что Осаму всё видит. Не смог бы оставить даже так. Наблюдает за ним из самых далёких далей, тяжело вздыхая и желая, чтобы у неудачливого художника всё наладилось. Дазай всегда был добрым, всегда старался помочь, предлагал компромисс, но эта ситуация имела лишь два конца — один из которых оставил бы его в живых, а второй оказался тем, что воплотился в реальность. Он осознаёт, что лишь из-за своей настойчивости лишил дорогого человека в одиночестве. Не смог помочь.       Осаму давно простил его, а Чуя не может простить себя.       Каждый раз Накахара срывается, лихорадочно ища свою отраду в прикроватной тумбочке.