получена мысль: заполнение пустых пространств

      Когда Соона связалась с тобой спустя почти два года с вашей последней встречи и сообщила, что хочет поговорить насчёт аномалии в церкви не как со свидетелем, а как с представителем РГМ, холодок пробежал по твоему загривку. По её словам об «этом» стоит сообщить общественности, и лично она больше не может и не хочет хранить эту тайну при себе. На закономерный вопрос «Что ты имеешь в виду?» программистка уклончиво ответила, что вам с напарником лучше увидеть всё своими глазами. Сама же она решила покинуть окрестности, то ли недовольная тем, к каким выводам пришла во время своих исследований, то ли окрылённая ими же.       Вы двинули в Мартинез с первым щебетом синиц и застали холодный рассвет на берегу рыбацкой деревни. Со времён вашего прошлого визита окрестности будто бы окончательно выцвели, даже солнечные лучи на крыше и торцах церкви не выглядели как нечто способное согреть. От их вида, как и от промозглого приморского ветра, хотелось разве что поёжиться и повыше задрать воротник куртки.       Лейтенант Кицураги, твой несменный напарник, именно так и поступает. Дутая оранжевая куртка, изрядно потрёпанная от постоянной но́ски, как-никак ограждает его от весенней слякоти. Ким, неприлично яркий и тёплый на фоне тусклых декораций, нетерпеливо передёргивает плечами. Отсыревшее крыльцо радостно скрипит под его берцами. Церквушка явно тосковала по двум детективам, танцевавшим под её сводами, кажется, буквально вчера.       Чертовщина начинается, стоит обхватить пальцами дверную ручку. Все твои бессознательные чувства хором вопят о том, что впереди что-то необъяснимо неправильное, с чем не совладать и не договориться. Рука, да и всё тело застывают в ужасе. Если бы рядом не шелестело ровное дыхание Кима, ты поджал бы хвост и помчал от этого места как можно дальше. А так ты можешь считать: ваш синхронный вдох — раз, выдох — два. Вдох — раз, выдох — два. Вдох — потянуть на себя хлипкую дверь, выдох — замереть на пороге, забыв про счёт и дыхание.       Прежде незаметная глазу трещина в реальности разрослась в вытянутую серую воронку, подпирающую крышу. Перешагивая порог, ты словно погружаешься под толщу воды. Здесь смертельно тихо: ни тебе свиста ветра через щели в старых брёвнах, ни шума волн или криков чаек. Никакого эха от твоих тяжёлых шагов. Это одновременно внушает ужас и притягивает к себе.       До того, как ты успеваешь приблизиться к аномалии на расстояние вытянутой руки, что-то до боли крепко вцепляется в твой локоть. Ты оборачиваешься на побледневшего, как мел, напарника. Вся его фигура напряжена, свободная рука рефлекторно нырнула за пазуху, где обычно находится табельный пистолет. Он не собирается палить в воронку, но знакомая тяжесть в ладони здорово успокаивает. Глаза Кима почти такой же идеально круглой формы, как его очки. Он шага не ступит навстречу этой первозданной пустоте и уж точно не позволит тебе. Позвать Кима с собой было одной из твоих лучших идей. Иногда он выполняет роль отсутствующего у тебя инстинкта самосохранения.       Лейтенант пятится к выходу, не желая подставлять спину безобидной пространственной дыре, ломающей законы физики. Он похож на распушившегося при приближении угрозы кота.       Ты позволяешь вывести себя на улицу за локоть, как провинившегося ребёнка. Ты себя им и чувствуешь, когда слышишь полный усталости вздох. Ким спускается с крыльца и, удостоверившись, что ты следуешь за ним, практически сбегает на Край Земли. Бодрый ритм живо приводит тебя в чувства и ты вдруг обращаешь внимание на седину у висков Кима. Вернее, на её количество. Наивно было бы полагать, что она внезапно прорезалась на фоне мощного потрясения или близости с Серостью. Скорее всего она медленно зрела долгие месяцы вашего знакомства и до сего момента просто оставалась незамеченной. Однако ты не можешь отделаться от ощущения, будто напарник заметно постарел за последние пару минут.       Судя по тому, что ты не заметил внутри оборудования — ни принадлежавшего Сооне, ни шайке подростков, мечтавших устроить в церкви ночной клуб, — они покидали это место не в спешке. Значит, Серость разрасталась там постепенно. Каждый из семисот с лишним дней, что вы отсутствовали в округе, она кусочек за кусочком поглощала реальность; питалась пространством, звуками и воспоминаниями. Остаётся надеяться, что обитатели церкви покинули её раньше, чем воронка смогла на них повлиять.       Вы добредаете до маяка, где твоё воображение само дорисовывает невысокий силуэт в жёлтом плаще. У судьбы есть чувство юмора, раз она дважды устраивает тебе свидание в одном и том же неисправимо пасмурном месте, но с двумя солнечными людьми. Почему ты раньше не замечал? То, как похожи их хриплые тёплые голоса. Как тебе хочется быть лучшей версией себя в их проницательных чёрных глазах. Их потребность иметь при себе оружие для самозащиты. Их отношение к средствам передвижения — как к живым существам. То, что для них не имеет значения, как страшно ты лажал и как порой странно себя ведёшь.       Вы с Лильен могли бы попробовать: заполнять друг в друге дыры, оставленные любимыми людьми. Воспитывать её детей. Ты всегда хотел завести парочку. Ты мог бы быть с ней, если бы не…       Ким нашаривает в кармане пачку сигарет и пытается прикурить одну, но то ли руки его не слушаются, то ли зажигалка своё отслужила. Ты протягиваешь свою. Он благодарит тебя беглым взглядом, а затем переводит его на воду и поднимающееся над ней безжизненное белое солнце.       Страшно представить, какой ужас охватил бы лейтенанта Кицураги, окажись он посреди Серости, где рано или поздно полностью пропадают звуки и прекращается любое движение. Лейтенанта, обожающего скорость и оглушительно ревущую музыку.       — Как думаешь, сколько у нас осталось времени? — внезапно заговаривает он. Голос сипит от долгого молчания. Ким прокашливается в кулак, чтобы продолжить: — Сколько времени осталось у всего Элизиума, если продолжится в том же духе?       Твоё мнение в этом вопросе крайне важно для него, будто ты действительно какой-то эксперт в области всего неподдающегося объяснению. Безумно хочется сказать, что всё не так страшно и что мир точно протянет до тех времён, когда кто-нибудь найдёт способ бороться с Серостью. Но именно сейчас ты не находишь в себе сил, чтобы ему соврать.       — Без понятия. Пару лет? Десятилетий? Позапрошлой весной эта дрянь была диаметром с монету. Не знаю, правильно ли будет оповещать об этом властей или хотя бы местных. С этим всё равно ни хера не сделаешь, только шум поднимется.       Ты практически слышишь его мысли: «Плакал мой план дожить до семидесяти». Ким никогда ещё не думал так громко не о работе. Или тебе.       — Эй, всё может быть не так плохо, как выглядит. Может, если здесь Серость появилась, то где-то в другом месте она отступила?       — Думаю, если бы что-то такое произошло, по всем радио-каналам вовсю доносились бы радостные вопли.       — Может, человечество скоро адаптируется к жизни в Серости? Научимся ориентироваться по эхо-локации, станем телепатами. Человечество версии 2.0!       Ким не придумывает чем разгромить твою наивную теорию, просто устало улыбается и переводит полный нежной грусти взгляд с сигареты на тебя. Пальцы у него еле заметно подрагивают. Ты накрываешь их своей ладонью прежде, чем успеваешь подумать.       Какая жалость что он вечно в перчатках.       Лейтенант отчаянно хочет поверить в твои предположения, найти зерно надежды во всём происходящем, но ни один из вариантов не кажется ему достаточно убедительным. У тебя примерно ноль идей касательно экстренных действий в подобных положениях.       Не пытайся спасти весь мир сразу. Начни с Кима. Попробуй его отвлечь.       И ты говоришь первое, что приходит тебе на ум:       — Что бы ты сделал, если бы знал, что завтра тебя и весь мир проглотит Серость?       И это твоя идея отвлечения, приятель? Серьёзно?       Удивительно, но твой напарник не выглядит встревоженным — по крайней мере не больше, чем был до этого. Он бы начал думать об этом сам, если бы ты не спросил раньше. Ким взвешивает свой ответ в течение нескольких долгих секунд.       — Я бы высказал Викмару всё, что думаю о его навыках парковки, — хмыкает он, серьёзный лишь отчасти. — Скурил бы целую пачку сигарет. Попытался навестить всех дорогих мне людей. Надел бы с тобой те парные куртки, конфискованные у панков.       Сердце сжимается от упоминания кожанок. Но здесь есть что-то ещё. Что-то даже более шокирующее и неприемлемое, чем похабные куртки на офицерах полиции. Оно вертится прямо на кончике его языка, но лейтенант не даёт этому соскользнуть.       — *Ким*, — с нажимом тянешь ты.       Он мотает головой. Знает, что его маленькую заминку заметили.       Теперь Киму будет ещё сложнее заставить себя произнести это вслух — чем бы оно ни было. Ему нужен толчок. Пример. Но на сей раз смотри не ляпни первое, что-       — Я бы поцеловал тебя, — легко признаёшься ты. Легко, потому что для тебя это не новость и нет веских причин этого не сказать. — И танцевал, пока не откажут ноги. А потом напился бы до смерти.       Ну да, ну да, пошёл я нахер. Разгребать будешь сам.       Ты моментально ощущаешь себя малолетним правонарушителем. Глаза лейтенанта измотанные и строгие.       Знаешь, что забавно? Он не удивлён. По крайней мере не тем, *что* ты сказал, а…       — Почему сейчас, Гарри?       Ты пожимаешь плечами. Нельзя признаваться, что напуган не меньше него. Ровно потому же, почему нельзя никому говорить о дыре в пространстве прямо под боком. Для смелости Ким набирает полные лёгкие дыма и роняет голову на твоё плечо. Сжимает в ответ ладонь, всё это время покоившуюся поверх его. Пальцы настолько твёрдые и уверенные, что можно возводить карточные домики.       — И всё-таки, — не успокаиваешься ты. Ну почему ты никогда не успокаиваешься? — Что там насчёт твоего недосказанного пункта?       — Он сходится с одним из твоих.       — Ага! Так мне подготовить музыку для танцевального марафона?       Ким смеётся так резко, что закашливается. Дым вырывается из его рта и ноздрей, лицо багровеет, глаза наполняются слезами. Он продолжает смеяться, как никогда не смеялся на твоей памяти: икая и держась за живот.       Вот и всё. Поздравляем, ты окончательно сломал лейтенанта Кицураги. РГМ прощала тебе многое, но не порчу ценного сотрудника. Лучше бы ты утопил очередную мотокарету.       Когда Кима перестаёт трясти от хохота — чудеснейшего немелодичного звука, когда-либо слышенного тобой — ты приобнимаешь его за плечи. Вы стоите у кромки воды и наблюдаете за лениво желтеющим солнцем, мыслями так далеко от пространственной дыры, насколько возможно. В каком-то смысле ты ей даже благодарен. Люди часто откладывают принятие важных решений ровно до того момента, когда становится поздно. Ты же успел буквально заскочить в последний вагон тронувшегося поезда.       Оранжевая куртка холодит твой бок, но вопреки этому в груди разливается тепло. Не очень-то и важно, сколько времени осталось у Элизиума, если до самого его конца Ким будет рядом.