пожалуйста, будь моим смыслом

больно. боль всё тело сковывает, начиная с коньчиков пальцев ног, заканчивая макушкой. болели ноги, колени, которые уже минут 15 на ледяном кафеле стояли. руки, что такой же холодный ободок унитаза сжимали, наровясь сломать или же вовсе разбить. в конце концов, внутренние органы, сердце, желудок, легкие. горло, которое уже всё в мясо содралось. всё это адски горит, будто бы заставляя слезы, что уже так давно на это лице не появлялись, течь водопадом. да чего там "будто бы", именно так госпожа боль и делала. цветы, эти чертовы незабудки. у незабудок же нет шипов, так почему же эти цветы так сильно сдирали все его внутренние органы, окончательно добивая его новой порцией боли уже какой год? что же, блять, пошло не так? всё ведь было хорошо. да, хорошо, осаму. лучше и быть не может, ебучий ты пидорас, гомик, да любых оскорблений богатого русского языка не хватит, чтобы описать, насколько он проебался. смачно так, впервые в своей жизни влюбляясь в парня. да ещё в какого! высокого, но чуть ниже самого дазая. худой такой, точно от анемии мучался, осаму на это всё своё имущество готов поставить. хотя чего там, ради него всё на земле отдать готов был и всегда будет. а руки у него какие! худощявые, тонкие, но такие грациозные, аристакратичные. ходячяя эстетика, точно из пинтереста вылез. черт, осаму, не время для подобного высера. да, втюрился ты в парня, но и что? ориентация уже давно болезнью не считается, а вот ханахаки ещё как. твою мать, почему-ж так больно было. толстый слой слёз глаза покрыли, пока осаму в новом приступе рвоты и кашля задыхался. боль, что он испытывал, словами не передать. он был уверен, что за всю историю портовой мафии, никто подобной боли не испытывал. ну, разве только мори, что в тайне ото всех как и дазай в агонии сжимался. вот только эта мразь врач, укольчики себе выписал и умирай под действием морфина или же морфия, а дазай никакой не врач. суицидник, не более. дазай, так-то последняя мразь на этой земле, полюбил ангела. да какого там ангела, самого Бога в человеческом обличии! может ему открыть секту в честь него? нет, осаму точно не желал делить его с кем-то. ооо, а сколько ревности он испытывал, зная и наблюдая, как рядом с ним крутился этот отставший в развитии на лет десять клоун. касался его рук, волос, шапки, плечь. он мог касаться любой части тела и не получил бы отказа, да даже странного взгляда в свою сторону! его бы наверняка вежливо попросили бы отстать, но улыбнулись же! а ему? когда он хотя бы раз улыбался ему? чем?.. чем осаму хуже?.. почему гоголь может касаться, общаться, шутить, проводить время с ним, а он нет?! почему не осаму?! да кто угодно, но не этот чертов клоун! столько ненависти в своей жизни дазай никогда ещё не испытывал. хотя это даже не ненависть. обида, детская, невинная обида. такое горькое и липкое чувство второго места. да хоть бы второго! да хоть какого-то места! хоть что-нибудь, кроме отвращение при виде цветов и фразы "мне жаль." жаль ему, да? боже, осаму никогда верующим не был, но сейчас был готов в Бога уверовать, хотя он уже, просто в своего. но не нужна ему жалость, черт возми. ему нужны прикосновения, объятие, общение, да хоть банальное присутствие рядом. как это тогда, в тюрьме было. да, оно убивало и заставляло цветы быстрее расти, но каким осаму счастливым был, словами не передать. худые и грубые, покрытые мозолями пальцы собственный член охватывают, сжимая. оглаживает головку, надавливая на уретру, капельки смазки растирая. каким-же осаму всё-таки омерзительным был. лежит в луже собственной крови, блюет и дрочит на объект обожания. если бы его сейчас кто-нибудь увидел, точно бы в ахуе до конца жизни находился бы. да если бы осаму себя сам со стороны увидел, точно бы расмеялся, сжимаясь и за живот хватаясь, в приступе кашля сворачиваясь, горькие слёзы глотая. ничего не поделаешь, раз приступил, то останавливаться не собирается. у дазая богатая фантазия, не первый раз на Бога своего дрочит. может если бы не думал о нем так часто и попробовал бы отпустить, даже от ханахаки смог бы избавить, но нет же. дазай конченый извращенец, который лучше загнётся в кабинке какого-то дешевого мотеля, после секса с очередной шлюхой. и никому не признается, что по внешности всегда похожих на него выбирал, представляя на месте девушек именно его и стонал лишь имя его. сжимает у основания, после жесткими движениями по всему члену проходится, громко выдыхая. чужие пальцы тоньше его были, но это не помешало и никогда не мешало осаму представлять всё, что только госпожа фантазия позволит. то, как сладко ему на ухо пошлости рассказывали монотонным голосом, да ушную раковину облизывали. точно с шепотов на обычный голос переходил, дразня осаму. рука поверх собственной лежала, он в этой фантазии как в любви своей уверен. — ну чего же ты, свет мой, так мучаешься, — дазай уже готов был поверить в свою развивающуюся шизофрению. ну а чего, ему бы подошло, ещё одно заболевание в его гигантский букет цветов, иронично, — я здесь, я всегда рядом. и кончать я тебе разрешаю, только при моем присутствии, понял, щенок? щенок. да, это идеально описывало осаму. маленький, побитый, весь в открытых ранах, с переломами и в клещах, щенок. выкинутый прямо на середину проезжей части дороги умирать. повезёт, — задавит машина. не повезёт, — будет долго и мучительно умирать от кровотечения. именно такая смерть ему и подходит, мучительная, дабы о всех своих грехах вспоминал, вымаливая прощение и господа Бога. — да... — в пустоту шепчет дазай, сквозь боль стонет. боль уже настолько привычной стала, что даже не отрезвляет уже, а надежным спутником будущей смерти его являлась, — всё что пожелаете, хозяин. сколько бы осаму там не оставалось прожить, он всё время готов был ему посвятить. всё лишь для того, чтобы чужим смыслом стать. пожалуйста, позволь хотя бы разрешение на своё боготворение дать. раз он смыслом для него не станет, то осаму в нём смысл точно найдет. уже нашел, ой как давно нашел. даже удивительно, что жив ещё. будто бы они одни на всей земле, в этой грязной, точно спидозной туалетной кабинке мотеля. как же он в чужом тепле нуждался. причем не в тепле шлюх или знакомых, а только в его. но знал, что недостоин даже этой побитой псиной перед подошвой ног лежать. — кончай, — произносит его голос. осаму понимает, что это всего лишь его фантазия, но боже, каким же всё-таки голос реальным казался. точно крышей поехал. и осаму кончает, откидывает голову назад, в громком стоне изливаясь. лишь имя его произносит, слезами и кашлем себя ещё сильнее в гроб сводит. и почему такой прекрасный человек должен был подарить осаму смысл жизни, а после так жестоко забирать. как единственную игрушку у побитого ребенка. не честно, не честно, не честно... — грязь, — на ухо шепчет, ботинком на спину надавливая, — грязная шлюха. осаму так никогда и не узнает, фантазии ли его собственные это были, или же достоевский и правда таким способом попрощаться решился, но отпечаток грязи от обуви на его бежевой рубашке всё же остался, да и укус на шее остался, а пара цветков с кафели безследно исчезли, оставляя за собой бутоны белых роз. белых... осаму тошнит от самого себя.