Дотянуться до божественности

      – Каково это? – шепчет Барбара, опускаясь рядом с Барбатосом на колени. – Знать, что человек, которому ты доверял, вонзил нож тебе в спину?       Тот поднимает на нее бирюзовые глаза, блестящие от боли, яростные и темные, и Барбара упивается его беспомощностью: видеть, как перед ней на коленях ползает Архонт, приятно, и кровь вскипает в венах от восторга. Барбара знает, видит, чувствует, что Барбатосу чудовищно больно, некомфортно в хрупкой человеческой оболочке, ведь он лишился единственного, что поддерживало в теле жизнь.       – Следовало удавить тебя еще тогда, – цедит сквозь зубы Барбатос, и Барбара лишь легко улыбается: сделанного не воротишь, и сожалеть об ошибках на грани гибели кажется ей безмерной глупостью. Огромных усилий ей стоило втереться в доверие к бдительному Архонту, носить маску скромной трепетной сестры Церкви, звездочки Барбары, и не выдать себя ни единым словом, ни малейшим жестом; впрочем, у нее получилось, если в конце концов все сложилось так, как и должно было.       Ведь всемогущий, ужасающий Барбатос, распростертый на земле, не может и пальцем пошевелить, не говоря уже о том, чтобы сдвинуться с места или призвать на помощь силу Анемо, беспощадную и жестокую: не раз Барбара становилась свидетелем того, как буйные ветра клинками разрывали тела неугодных в клочья. Барбатос никогда ни в чем себя не ограничивал, он был вольной птицей, он жил свободой, которая его же и погубила.       Рано или поздно вседозволенность вскруживает голову даже богам, и Барбатос не стал исключением.       Даже зная об этой его особенности, Барбара могла простить ему что угодно, но только не гибель Джин, которая доверилась своему Архонту и пала от его же руки: смеха ради, забавы, ведь жизни смертных ничего не стоят, когда есть возможность делать что хочется и не задумываться о том, какие разрушения это может принести.       У Барбатоса, страшного, всесильного Архонта, в голове один лишь ветер – спасительный и губительный одновременно. Он прошелся по пути своего предшественника, тирана Декарабиана, и наступил ровно на те же грабли: терпение народа, как известно, не бесконечно, даже если над ними стоит великое древнее божество.       Если знать, куда давить, можно добиться потрясающих результатов и дотянуться даже до бога.       – Так хотелось верить, правда? – тянет Барбара, любуясь бирюзовыми переливами анемо на гнозисе, бьющимся в ритм пульса. Барбатос хрипит, и в низком утробном рыке слышится ненависть, но Барбаре не страшно, ведь Архонт, некогда всемогущий тиран, теперь пресмыкается у ее ног.       Когда-то безымянный элементаль ветра помог свергнуть деспота Декарабиана и освободить Мондштадт, обзавелся именем и силой Архонта, а множество лет спустя пал, так и не сумев избавиться от отравившей его тело и душу крови Дурина. Барбара в эти сказки не верит: даже если в них есть доля правды, душа Архонта должна быть сильнее ядовитой крови порождения алхимии, а не поддаваться греху. Архонт – тот, кто ведет народ и защищает его, а не подавляет нечеловеческой мощью и не затягивает в черную дыру неугодных.       Тем смешнее осознавать, что такое оказалось падко на невинную улыбку и изящные жесты, быстрые смущенные взгляды из-под ресниц и накручивание прядей на пальцы. Барбатос галантно целовал Барбаре руки, пел серенады чарующим голосом – нельзя было не признать, насколько его песни восхитительны, – показывал ей Мондштадт с высоты птичьего полета и наказывал каждого, кто осмеливался на нее посягнуть. «Ты моя, – говорил он, и глаза его сияли жестоким бирюзовым огнем. – А если не моя, то чья еще?» Барбара кивала, улыбалась, поправляя складки зеленого плаща на своих плечах, и отвечала: «Я ваша». Тогда Барбатос вспыхивал улыбкой – яркой и довольной: ему нравился ее ответ, потому что Барбара знала, как следует отвечать, чтобы стопроцентно понравиться.       Она ни разу не пожалела, что согласилась на предложение Царицы и заключила с ней сделку: гнозис Анемо Архонта в обмен на ту свободу, которую Мондштадт заслужил. Месть, шедшая в комплекте, лишь подслащивала пилюлю – и тем была вкуснее.       Если бы Джин была жива, она никогда бы не одобрила действий Барбары, но Джин лежала под несколькими слоями земли на кладбище за Собором – Барбара хоронила ее собственными руками. Искореженное, изуродованное тело сестры навеки отпечаталось на внутренней стороне век, и каждый раз, когда Барбара засыпала, она видела стеклянные серо-голубые глаза мертвеца.       – Что, даже умолять не будешь? – тянет Барбара и поднимается на ноги, перекидывает гнозис из руки в руку и холодно, отстраненно улыбается, когда Барбатос бессильно шипит, и в его глазах светится понимание. – Что ж, ты в своем праве. Тем проще.       – Хочешь подарить ему легкую смерть? – надменно интересуется Синьора. Она бесшумно подходит к Барбаре, буквально паря над плиткой, и протягивает ладонь, в которую Барбара вкладывает гнозис. Синьора поднимает сердце бога на свет, чуть покачивает его между пальцами и удовлетворенно улыбается. – Ты отлично поработала. Потому заслужила награду.       – Ах, если позволите, – щебечет Барбара, смущенно прикладывая ладони к лицу, а после ледяным тоном припечатывает: – Я хочу, чтобы он мучился, как мучилась моя сестра, когда истекала кровью в одиночестве. Как вы относитесь к гидро, господин Барбатос?       Синьора хмыкает, пряча гнозис в роскошном декольте, и демонстративно щелкает пальцами: волна снега переворачивает Барбатоса на спину, а его запястья и лодыжки оказываются в плену ледяных оков. Тот дергается, когда Барбара усаживается на колени рядом с его головой, прилежно разглаживает складки на юбке и прикладывает объятую гидро ладонь к груди Барбатоса, откуда она недавно безжалостно вырвала гнозис.       Барбара вспоминает грубоватые, жесткие объятия Барбатоса, больше похожие на тиски, и то, как он упал на колени, стоило Барбаре забрать сердце бога: уроки Синьоры пригодились как нельзя кстати, ведь он до последнего так ничего и не понял.       – Легче? – нежно спрашивает Барбара, трепетно хлопая ресницами, и Синьора за ее плечом глумливо посмеивается. Барбара ее понимает: перекошенное лицо Барбатоса того стоит. – И не надейся на то, что сможешь использовать магию. Я вылечила твое тело, а не магическое ядро.       Она вынимает из подпространства плотное махровое полотенце, аккуратно складывает так, чтобы оно покрывало лицо Барбатоса целиком, затем заглядывает в яростные бирюзовые глаза и светло улыбается.       – Вы ничего не сможете противопоставить Селестии, – шипит Барбатос и скалится. – Вы все падете ниц, когда осознаете, против кого решились выступить.       – Как жаль, что мне все равно, – наиграно виновато отвечает Барбара. Синьора надменно фыркает, как большая породистая кошка, но молчит. – Я лучше с удовольствием посмотрю на то, как ты будешь калечить сам себя и сходить с ума от бесконечного ощущения утопления. Приятного времяпрепровождения, господин.       Барбара кладет на лицо Барбатоса полотенце, зажимает его голову между коленей и создает над собой большой гидро шар. Она ведет пальцами по воздуху, и от шара отходит «трубка», вода из которой потоком устремляется туда, где под полотенцем находятся рот и нос Барбатоса. [1] Барбара безмятежно вскидывает подбородок и встречается с сытым выражением лица Синьоры, которая неотрывно смотрит на то, как изгибается тело бывшего Архонта.       Архонта, который никогда больше не сможет проповедовать свою излюбленную иллюзорную свободу.