Жертва.

      Произошедшее в их деревне не принято обсуждать. Сколько бы лет не прошло, рот надо запереть на замок, выбросив ключ куда подальше. "А иначе", - говорят старики полушепотом, - "беду накличешь". Вызовешь ее из глубин леса. И она вернется, щелкая зубами и выглядывая из полутьмы мигающими точками. Засвистит у зимнего окна вьюгой, вызывая на страстный танец или на бой.       Только Ромке уже шестнадцать и в сказки верить не хочется. Прошлое кажется лишь галлюцинацией. Как и далекий, прошедший сквозь пальцы шестой класс. Впереди вся жизнь, столько возможностей! Можно и в город переехать, и машину купить, точно такую, какая была на любимых вкладышах от жвачки. Занять свое место в мире. Вот только каким оно должно было быть, это место, Ромка не знал.       Его отец говорил, что надо выбиваться в люди. Правда в какие люди можно выбиться раздолбаю из деревни так и не объяснил, сводя все к сомнительному: «Поедешь поступать весной в университет». Даром что в табель не заглядывал, витая в своих ожиданиях. Совершенно игнорируя факт того, что сын, кажется, просрал свой единственный шанс в жизни.       В глаза отцу смотреть не хотелось. Находиться с ним в одном доме становилось все сложнее. Все чаще Ромка задерживался на улице допоздна. Все чаще упрямо оставался ночевать в сенях, что раньше служили только складом и в которых от холода не спасал даже обогреватель. И это в конце осени!       Наверное, тогда это и произошло. Сбегая из дома после очередного, заезженного, как старая пластинка, разговора с отцом, Рома зашел за старую сарайку, стоящую лицом к лесу, и закурил последнюю, уже выкуренную наполовину сигарету. Ему было так паршиво. Не было тоски до слез, не было злости. Была безысходность - черная, непроглядная, вытягивающая все силы изнутри.       — Пусть оно пропадет все пропадом. И эта проклятая Москва и эта убогая деревня.       Так он сказал, безразлично глядя на холодную, словно застывшую в рыданиях землю. Но услышал его только ветер, унося сожаление вместе с едким вонючим дымом сигарет.       Позже, когда выпал снег, и наконец настала зима, стало лучше. Белый цвет шел миру. Он очищал его и делал не таким паршивым, как было в конце осени. Ромка наконец утеплил сени и даже стал пытаться игнорировать разговоры отца. На уроках старался если не не клевать носом, то даже слушать, что говорят учителя, повторяя программу прошлых лет. Хотя особой надежды в нем и не было.       А в преддверии нового года ему доверили помогать украшать класс. Что он, конечно же, не торопился делать, пользуясь возможностью просидеть в школе как можно дольше, пока не приходил охранник и не гнал его домой.       Зимой всегда темнело быстрее, поэтому возвращался Ромка обычно в потемках. Это мало его волновало. В деревне горели фонари и в домах слышалось какое-то движение. Немного не по себе становилось только ближе к дому, находящемуся совсем на опушке. Почему-то, с приходом этой зимы, Ромке все чаще вспоминалось то, что вспоминать не хотелось.       Порой, задумавшись, он становился напротив лесного массива, ровно тянущегося вдоль деревни как забор. Говорят, давным-давно границу леса, перед постройкой домов, посыпали смесью золы и опилок, как бы говоря ему: «Не приближайся, у нас есть топоры и огонь». Но действовала ли эта угроза с приходом зимы? Когда даже для поддержания костра на улице приходилось прилагать усилия.       — Почему ты стоишь с таким кислым лицом?       Голос юношеский, звонкий, громкий раздался так внезапно, что Ромка натурально вздрогнул, тут же пытаясь найти говорящего глазами. Позади и по бокам никого не было, а значит ему не послышалось, звук шел из леса.       — Кто здесь? — громко и дерзко крикнул он, игнорируя сердце, ухнувшее вниз живота.       — А ты как думаешь?       Разговаривать с лесом было странно. На мгновение в голове Ромки промелькнула одна сумасшедшая шальная мысль, но он тут же отбросил её, ввиду её невозможности. Собеседник явно насмехался над ним, стоя в темноте и разглядывая его, уязвимого и видимого посреди сугробов.       — Ты зассал выйти и спросить у меня это лично? — вопросом на вопрос ответил Ромка, добавив голосу агрессии.       Впереди, где-то посреди деревьев, хрустнула ветка, и, Ромка практически успел пожалеть о своих громких словах. Кто бы это ни был, он не хотел его видеть. Отчего-то ему казалось, что там, в лесу, стоят люди. Много людей. И смотрят на него, как на зверье в зоопарке. Скалятся, показывают пальцем, забавляясь его реакцией.       — Ладно, мне похер. Можешь там хоть всю ночь торчать. Только не откинься. Мне жмуриков по весне под забором не надо.       Ромка развернулся на пятках. До дома была пара шагов. Он чувствовал себя неуютно. Словно в опасности. И дом выглядел спасением, как бы глупо это не звучало в голове. Надо было только до него дойти. Да так, чтобы этот «некто» из леса не кинулся за ним следом. Хоть их и разделяло не меньше тридцати метров.       Ромка сделал шаг. Еще один, затем еще. Крыльцо стремительно приближалось, хотя он и старался особенно не торопиться. Вот только за ним никто не погнался. Едва он коснулся дверной ручки, смех, чистый, красивый обжег его спину морозом.       — Увидимся! — раздалось из леса, пока Ромка с силой закрывал дверь.       «Ерунда какая-то, глупость! Тупая шутка!» — на следующий день Ромка встал только ближе к десяти, проспав пару уроков.       Вчерашним вечером, он долго лежал в сенях и перечитывал свои детские журналы, что выписывал давным-давно. Сон не шел к нему. Вокруг было много окон. И пусть они были завешены плотными шторами, чтобы не пропускать холод, Ромке все равно было неуютно. Он думал о том, что там, за ними и тонкой стеной, стоит старый лес.       Ромка храбрился до последнего, надеясь заснуть со светом и наутро сделать вид, что просто забыл его выключить, но провалиться в сон не выходило. В вое ветра, в метели, слышался смех, словно кто-то танцевал с вьюгой. Измученный, в четыре утра, Ромка ушел в дом, совсем позабыв про будильник.       В школе все было как обычно. Классная руководительница даже не сделала ему замечание за опоздание. Но Ромке все равно было как-то паршиво неспокойно.       «Увидимся!», — сказал голос. И даже если это была шутка от какого-нибудь борзого лоха, Ромке не хотелось с ней разбираться.

***

      Удивительно, но с тех пор и прямо до нового года произошедшее больше не давало о себе знать. Быть может дело было в том, что Ромка стал чуть раньше возвращаться домой, а может в том, что в под новый год люди вокруг оживились.       Чаще стали захаживать соседи. С города старые друзья отца прислали гостинцев и подарков. Даже пару бутылок шампанского. Одну, ту, с которой не была сорвана красивая синяя лента, Ромка, по настоянию отца, подарил классной руководительнице. Вторую они оставили себе, чтобы открыть ее в двенадцать, во время речи президента.       Тридцать первого декабря Ромка приволок елку. Ее, пахнущую морозом и снегом, Ромка лично выбрал, когда ходил с мужиками в лес. Дома не было елочных игрушек. Была одна старая гирлянда, много флажков на ленте. Кольца из разноцветной бумаги и пара звезд из папье-маше.       Пока устраивал ее в горшок, Ромка засадил в палец большущую занозу. «Один-один!» — невольно подумал он, вытаскивая ее из кожи и глядя, как полумесяц ногтя заполняется кровью.       Он срубил дерево. Дерево в ответ впилось ему в палец. В чувствах, Ромка вышел на крыльцо, небрежно обмотав палец салфеткой и пихнув руку в карман. Хотелось курить. Отец уже был навеселе, поэтому Ромка не боялся, что его могут застукать. Привычно встав за сарайку, Ромка вложил сигарету в рот и зашарил по карману в поисках зажигалки, которая как на зло куда-то провалилась.       — Сильно болит? — вежливо поинтересовался у него уже знакомый голос. Теперь уже не из леса.       Собеседник стоял рядом, расслабленно привалившись к сарайке спиной. Без шапки на таком морозе, с раскрасневшимися щеками.       — Тоха? — Ромка выронил сигарету, опешив.       Он не понимал, не мог переварить происходящее. Перед ним стоял парень его возраста, альбинос, внешность которого сразу западала в память и которую трудно было спутать с кем-то еще.       — Но это невозможно. Ты умер.       — А ты? — Антон улыбнулся, растягивая бледные губы.       — Я жив!       — Правда что ли?       — Не шути со мной так! — Ромка почувствовал прилив гнева, хватая здоровой рукой бывшего одноклассника за куртку и притягивая его к себе. В нос ударил запах пьяной рябины. Слегка лиловые глаза с усмешкой вглядывались куда-то внутрь Ромки, минуя любые преграды из страхов, сомнения и недоверия.       — Я и не шучу. — Антон поднял руку и коснулся тыльной стороны ладони Ромки прохладными пальцами, призывая отпустить. — Или что, ударишь, как в прошлый раз?       — Я не...       — Да ладно, да и давно это было. — Антон выскользнул из расщепившихся пальцев и отошел, поправляя куртку.       — Ты призрак? — Ромка отступил назад.       — Ты только что трогал мою руку. — Антон обернулся на лес, словно услышал что-то, ведомое ему одному.       — Она холодная. — Ромке не понравилось, что собеседник отвлекся от него. По какой-то причине, впервые за долгое время, он очень ярко ощутил свои эмоции, столь притупленные в последние полтора года. И от этого, окружающий мир как-то оживился.       — Мне пора. — сообщил Антон, игнорируя ответ Ромки. — Новый год на носу, сам знаешь.       — Куда ты пойдешь? В чащу? — Ромка уже знал ответ на этот вопрос. Но почему-то все равно задал его. Впрочем, Антон и не думал отвечать. Он зашагал в сторону леса, и его волосы, вдруг, показались словно покрытыми серебром инея.       — Ах, чуть не забыл. — Уже почти нырнув за деревья, Антон развернулся и залез в карман куртки. — Хватай! — крикнул он, запуская какой-то красный мяч по направлению к Ромке. — Он вкусный!       Ромка выставил руки. Кровавая салфетка сорвалась с пальца, тут же упархивая куда-то в сторону. На ладони ему приземлился идеальный красивый гранат. Антона уже не было видно за деревьями. В лес вела цепочка следов и на этом все.       Чувствуя, что вот-вот свихнется, Ромка побрел домой, убеждая себя, что произошедшее ему лишь привиделось.       — Откуда такой большой гранат? — поинтересовался его отец, едва он переступил порог и стянул ботинки.       — Да так, подарили. — Рома положил плод на стол, ожидая, что как только моргнет, тот исчезнет.       — Его надо съесть до того, как начнет сохнуть, — буднично заметил отец, накидывая на елку флажки. Этого делать Ромка точно не собирался.       Ночью, когда отец лег спать, Ромка хотел было выкинуть злосчастный фрукт, но рука над мусоркой дрогнула. Вместо этого, свое единственное доказательство того, что то, что произошло, было реальностью, Ромка спрятал на полку, в полотенца.

***

      Каждый день после нового года Ромка доставал гранат и смотрел на него. «Это действительно было», — повторял он себе непонятно зачем. Внезапное появление Антона больше не пугало его так сильно.       Днем тридцать первого и той ночью из леса, он явно слышал и видел своего пропавшего одноклассника, давно признанного мертвым. Петров Антон был похоронен на местном кладбище номинально, так как тело отсутствовало. Но его могила точно существовала.       Серый камень торчал из снега и к нему некому было ходить.       Кажется, в прошлом году, совсем поздно весной, Ромка видел на кладбище Карину Петрову, мать Антона, невыносимо постаревшую. Он не подошел к ней, но в тот же день зачем-то отправился через лес, посмотреть на бывший дом Петровых.       После пропажи Антона семья Петровых уехала из деревни так и не продав дом. Была ли у Петровых надежда вернуться, или это было просто прихотью, но окна и двери дома забили толстыми досками, а стены подперли поленьями, заставляющими дом держать форму. И все же, несмотря на такие усилия в его сохранении, Ромке тогда дом показался ужасным. Как бы умершим, едва хозяева покинули его. Темно-серые ребра досок сбросили краску как чешую. Он выглядел так, словно тлеет.       В какой-то степени Ромка понимал Петровых. Чуть не потерять обоих детей в один день было ужасным и жутким. Тогда вся деревня стояла на ушах. Рано вечером Оля, сестра Антона, внезапно пропала.       Их с Антоном мать подняла всю округу на уши. Деревенские с фонарями хлынули в лес, разыскивая маленькую беззащитную девочку. Антону же приказали быть дома, на случай, если она вернется.       Это был последний раз, когда Антона видели живым. Ближе к утру, когда поиски продолжали уже маленькие группы, Олю нашли перед дверью их дома. На ее щеках были застывшие от холода слезы.       — Тоша больше не вернется, — то и дело повторяла она, как заведенная. Говорили, она повредилась рассудком.       Теперь это казалось забавным. Антон вернулся. И выглядел он совсем не так, каким был в шестом классе. Можно было бы даже подумать, что он просто ушел жить в какое-то другое место и вот теперь вернулся, как блудный сын. Правда, отчего-то, Ромке не хотелось трезвонить об этом в деревне. Что-то с этим самым Антоном было не так.

***

      Почти через пятнадцать дней после нового года, возвращаясь из школы домой на обед, Ромка заметил между деревьями светлую куртку. Он не знал точно, что двигало им, но рванул через сугробы, стараясь догнать удаляющийся силуэт.       — Тоха! — крикнул он, и парень перед ним остановился. — Ты все еще тут?       — А почему бы мне здесь не быть? — в ответ задал вопрос Антон, разворачиваясь и оглядывая Ромку с ног до головы.       Да, теперь Ромка в этом убедился. Встав на менее снежный участок рядом с Антоном и стирая со лба пот, Ромка исподлобья взглянул на своего бывшего одноклассника, стоящего на фоне большой зеленой ели. Все каникулы и первые дни учебы были бледными и пустыми, словно пропущенными сквозь черно-белую призму. Но вот теперь, стоя рядом с Петровым, он чувствовал, что мир снова начал обретать краски. Запах пьяной рябины и теперь граната стоял в носу, будто Ромка попал в душистое облако. Мышцы натянуло, как бы в предвкушении чего-то особенного.       — Оля сказала, что ты больше не вернешься.       Это было похоже на то, словно прервалась прекрасная мелодия, ранее игравшая в лесу, к которой Ромка привык и на которую перестал обращать внимание. Лицо Антона изменилось. Он сделал шаг в сторону Ромки и холодно посмотрел ему в лицо.       Прежде чем ощутить толчок, Ромка уже знал, что рука Антона целится ему в грудную клетку, отталкивая к спящей осине позади.       — Никогда и не при каких обстоятельствах больше не смей упоминать при мне это имя, — выплюнул Антон, дыхнув морозом, и Ромку повело. Хуже чем от алкоголя, хуже дурмана. Запах Антона был запахом леса. Он оседал в легких. И вблизи, вблизи Антон становился еще красивее.       В его глазах и волосах поселилось серебро, которого не было когда-то давно. Просто стоя рядом, он увлекал, как нимфа из фильмов про греческих героев. Но это не казалось чем-то неправильным. Напротив, единственным, что Ромке хотелось сделать, это приблизиться к парню еще. Чтобы снег заискрил алмазами, а небо просияло лазурным оттенком.       Ромка не отдавал себе полного отчета. Ему хотелось чего-то конкретного, чего он не мог выразить словами. Точно зная лишь одно, — оно было у Антона. И он мог это дать.       — Тох, а ты... — прежде чем сообразить, что собственно ему надо сказать, Ромка с удивлением обнаружил, что лицо Антона приняло странное, слегка насмешливое выражение.       — Так все же ты...ощущаешь? — как-то высокомерно поинтересовался он, и серебро в его глазах нехорошо блеснуло.       — Да. — Ромка протянул руки, обхватывая парня за куртку и притягивая к себе. — Ты пахнешь лесом. И все становится таким...       — Живым и ярким? — Антон оскалился.       — Да... — Ромка чувствовал, что его мозг превращается в жижу, но сопротивляться было невозможно. Чем ближе был Антон, тем больше обострялись ощущения. Он ненавидел себя за то, что делает, но не мог остановиться, тем более сейчас, когда Антон раскрыл объятия, разрешая вдохнуть чуточку больше живительной энергии.       Никакой Москвы, никакого отца, никакой деревни, никаких машин, — все потеряло смысл. Или не имело его изначально? Пока Антон был рядом, не нужно было терпеть школу, пытаясь перешагивать через себя. Не нужно было лгать себе, что будущее будет светлым и надежным. Можно было вернуться к себе, тому, безбашенному и все еще лишенному нормальных моральных ориентиров, как было когда-то...       — Сжалиться ли мне над тобой? — голос Антона прорвался как сквозь поролон. Ромка кивнул, сглатывая вязкую слюну и глядя на губы напротив. «Ближе...».       Антон приблизился, но лишь мазнул щекой по скуле Ромки, остановившись у уха.       — Я убил Полину. — Отчетливо произнес он и снова толкнул Ромку куда-то в грудь.       Осина позади исчезла, словно ее и не было. Исчез и сам Антон. Ромка знал, был уверен, что провел в пролеске не больше десяти минут, но теперь, лежа на спине в сугробе, с ужасом осознавал, что смотрит на темное небо полное звезд над собой.

***

      «Я убил Полину».       Ромка свалился с жаром. Потеряв себя во времени и проторчав в лесу больше двенадцати часов, он ожидаемо переохладился и заболел. Следующий день, и за ним и еще один, и еще — он лежал в постели в полузабытье.       Ему снились сны — страшные и прекрасные одновременно. Ему снилась Полина. Их шестой класс. Все ученики, пропавшие в тот год из школы. Девять человек. Четверо, после пропажи Антона. Розыскные листовки. Люди в форме. Маги, которых приглашали в деревню жители, и которые должны были отвести беду. Старуха с красными нитями, ушедшая в лес и так и не вернувшаяся обратно.       Ромка не знал точно, что произошло, но о ее пропаже не заявили. А после, дети перестали пропадать. «Жизнь за жизнь», — так тогда сказал его отец. Ромка на это просто хмыкнул, не слишком понимая, как одно связано с другим.       Теперь картина наконец принимала свои очертания. Обретала свою уродливую форму.       Тук-тук-тук.       Ромка распахнул глаза. В сенях было тепло от обогревателя и двух одеял. Надежная тьма дома защищала от улицы и непрошеных гостей, но Ромка все равно поплелся к окну и отдернул занавеску. Голубой свет луны хлынул в окно. Там, с другой стороны, стоял Антон, рисуя на стекле инеем.       — Как ты? — Его голос приглушенно донесся с улицы, и Ромка кивком головы показал на крыльцо.       Пройдя в прихожую, Ромка натянул калоши на босые стопы и, не раздумывая, открыл дверь. Антон на крыльце свистнул, оглядывая его.       — Может, накинешь что-то сверху?       — Завали. — Ромка вышел на улицу. Ему было жарко. За последние дни он столько потел, что последним, во что он переоделся, стали старые отцовские пижамные штаны на голое тело.       Температура с трудом сдавала позиции. Даже сейчас у него было не менее тридцати восьми.       — Ты не оставляешь мне выбора. — Антон вздохнул, присаживаясь на перила и расстегивая свою куртку. Ромка мгновенно понял, что он предлагает.       Он шагнул в объятия парня так стремительно, словно все эти дни только и ждал этого. Запах пьяной рябины видоизменился, став более богатым на оттенки аромата. Запах мороза, запах зимнего дерева, запах снега, запах ягод, запах брожения, сладость — стали едиными. Ромка поразился своей слепоте. Раньше он не слышал этот аромат хорошо. Он не чувствовал, что Антон совсем не холодный - а наоборот, теплый.       Что тогда, в шестом классе, что сейчас — он не менялся, вызывая интерес. И просто должен был быть рядом. Ромка улыбнулся, совсем по-старому обнажая клыки, залезая Антону под кофту руками и прижимаясь ему между ног стояком. Парень ли Антон, демон ли из леса, чертова галлюцинация, — Ромке было все равно. Он надавил Антону на поясницу, требовательно проведя по его члену своим сквозь ткани штанов.       Снег вокруг них заискрил.       — Мне должно быть не похуй на то, что ты натворил. Но вот какое дело, мне похуй. — Ромка почувствовал, как смыкаются руки Антона на его плечах. — Но если ты меня сейчас остановишь и сбежишь как ебучая целка. В этот раз — я найду тебя и прирежу. Это понятно?       Антон засмеялся, откинув голову.       — Это тебе надо было съебывать. Съебывать, как только ты увидел меня первый раз.       — Звиняй, Тоха, но давай я сам буду решать, что мне делать.       — Ты потеряешь душу.       — Хуево. — Ромка поднял одну из рук и зарылся ей в волосы Антона, наклоняя его голову к себе ближе. — Хуево говорить мне об этом, когда уже забрал ее.       В этот раз Антон не увернулся. Ромка впился в его губы с такой жадностью, словно ему наконец разрешили выпить воды, впервые за все эти дни. Он не нежничал. Он всасывал губы Антона в себя, слегка прикусывал ему язык, давил ему на голову, углубляя поцелуй так сильно, что становилось больно краешкам губ.       Это было не просто приятно. Вкус рябины перекатывался на языке вместе с кровью, из прокушенной губы. Опьянено, Ромка переместился на шею. Лизнул на пробу выступающий кадык. Губами провел по линии челюсти, прежде чем спуститься ближе к ключице и укусить нежную кожу, тут же покрывающуюся проступающими каплями клюквенного мусса.       Антон влажно и пошло выдохнул. Отчасти от боли, отчасти из-за того, что Рома не переставал тереться о его пах своим.       Мир обретал краски. Напитывался цветами. Голова Ромки адски болела, словно он смотрел на свет софитов вблизи. Снег искрил драгоценными камнями. Луна тревожно глазела с неба, уступая перед его взглядом.       — Рома. — Антон позвал его, и Ромка опустил взгляд, осознав, что завороженно рассматривает луну. Радужки глаз Антона сияли чистым серебром на фоне расширявшегося зрачка. Он инициировал поцелуй. Но на этот раз более мягкий и вдумчивый. Глубокий, но в другом смысле.       От него не перехватывало дыхание. От него внизу живота напряглись мышцы.       — Можно? — Антон не дождался ответа, засовывая в пижамные штаны Ромки руку и несколько раз двигая ей.       Это было странно. И отличалось от чувств, что бывали, когда Ромка мастурбировал сам. Поэтому, для первого раза этого было достаточно. В пижамных штанах стало мокро. Антон улыбнулся в поцелуй.       — Я хочу тебя трахнуть. — Прежде чем Петров успеет что-то сказать, упрямо сообщил Ромка, оседая в руках Антона. Ему было плохо. Его била дрожь. К горлу подступала тошнота.       — Ты умираешь. — Вместо этого сообщил Антон, спрыгивая с перила и оттаскивая Рому к двери. — Я не могу войти в дом. Так что сейчас попробуй вернуться на место и отлежаться. Все-таки, было бы плохо, если бы ты умер прямо сейчас. Я уже рассказал о тебе Хозяину леса...       Дальнейшее Ромка помнил смутно. Он точно рухнул в коридоре и пролежал без сознания несколько часов, а когда пришел в себя, его вырвало. Утро он с трудом пережил уже на своей кровати, в сенях, куда его перетащил отец. Днем приходил врач и сделал ему укол, громко настаивая на госпитализации, но Ромка был против. К вечеру отец принес ему чая с лимоном, вкуса которого Ромка просто не ощутил, и таз с водой, чтобы он мог обтереться. Что Ромка и сделал, едва отец вышел за дверь. Тело начало наливаться необъяснимой силой.       А ночью, ночью Ромка услышал как за окном играет флейта и, увидел, как в поле танцуют звери, словно приглашая присоединиться к ним. Вылезал он из дома через окно. Дверь, почему-то, больше не открывалась перед ним.