уставший

      Они видятся спустя долгое время только на концерте в Санкт-Петербурге. Антон приезжает со съёмок в Москве, Арсений — в Питере.       В Ленсовете утром тихо и спокойно, только Стас бегает с намыленной жопой, что-то решая и организовывая. Арсений в этом разобраться и не пытается — у него роль другая. Ну его нахер напрягаться лишний раз.       У них с Антоном вроде как… что-то. У этого нет названия, но им комфортно и хорошо, поэтому Арсений (опять же) лишний раз не напрягается. У них есть переглядки, мягкие касания и быстрые поцелуи в гримерках, когда никого нет.       И Арсений впервые за долгое время чувствует себя очень легко — у него влюбленность такая, словно ему лет семнадцать. Крышу сносит иногда подчистую, а тембр чужого голоса заставляет сердце стучать со скоростью света. А ему, на секундочку, уже четвёртый десяток.       И он смотрит на развалившегося на кресле Антона с плохо скрываемой за чашкой кофе улыбкой. Эта неделя вдали друг от друга сейчас кажется вечностью, и кончики пальцев покалывает от желания касаться-касаться-касаться. Они не говорили ребятам, хотя, наверное, те уж и не такие дурачки. Догадались, поди, просто не говорят. Арсения это устраивает полностью.       Он ловит взгляд Шаста на мгновение — тот устало ему улыбается, продолжая что-то усердно печатать в телефоне. С небольшой щетиной, кругами под глазами и морщинками от улыбки.       Красивый. Такой чертовски красивый, что у Арсения, наверно, звёздочки в глазах и сердечки. Почти видит их и сам.       Первый концерт пролетает, кажется, со скоростью света — он чувствует себя на подъёме, уходя со сцены под аплодисменты. На адреналине нет никакого ощущения усталости, и улыбка не сползает с его лица даже спустя полчаса.       Они обсуждают игры, громко смеясь, но Арсений все равно замечает слишком много нервных дёрганий Антона, слишком частое поправление челки. Он крутит кольца так усердно, словно пытается открутить себе палец к чертям собачьим.       И это напрягает — они знают друг друга много лет, и такое сильное волнение — слишком даже для Шастуна. Арсений осторожно сжимает чужую руку так, чтобы было не сильно заметно для всех остальных. Антон не смотрит на него, но вяло сжимает ее в ответ, как бы отвечая, что все хорошо. Арсений не верит.       Когда они виделись в последний раз, Антон был поживее — сейчас же он кажется будто бы бесцветным. Если у Антона не осталось ярких красок, то и Попову конец.       И это нервное волнение за него не оставляет до самого конца второго концерта, на котором Шастун в «это рэп» еле складывает адекватные рифмы. Все, конечно же, смеются и рукоплещут (и Арсений тоже), но ощущение чего-то неправильного не покидает его.       — Антон? — спрашивает Арсений осторожно после концертной суеты, где никто на них внимания и не обращает.       — Ау? — отзывается тот тихо, поднимая взгляд на стоящего рядом Попова.       То, что у Шаста трясутся руки, он замечает мгновенно — не сильно, а так, еле заметно, мелко. Но все же. Остаточный адреналин от выступления или нет? Он выглядит побитым котёнком — потерянный взгляд, уставший вид. На его столике все ещё стоит недопитая кола (с сахаром, в отличие от некоторых) и почти нетронутый обед, который им приносили между концертами.       И не знал бы Арсений его — ничего бы и не подумал, но это же Антон! Он обычно первым все съедает, за обе щеки запихивая, и ещё и у него крадет что-то чисто из вредности.       — Ты как?       — Нормально, Арс.       И он знает — ему врут. По глазам этим стеклянным видит, а Антон все улыбается и улыбается, сука такая. Будто бы ещё и себя заодно пытается убедить. И сказать бы что-то, да не при всех — Антон хоть и открытый, но о себе говорить не любит, а уж о своих эмоциях и чувствах и подавно.       Он совсем несмышлёныш ещё — для него рефлексия никогда ничем хорошим не заканчивается. Хотя нужно просто словами через рот — говорить-говорить-говорить. Диалог — это важно, хоть и сложно. Кто бы ещё это Шастуну в голову вдолбил.       — Останешься у меня?       У них через два дня следующий концерт, и придётся опять дёргаться куда-то, лететь, ехать и дальше по списку. Но есть два дня спокойствия и тишины в питерской квартире Арсения. Только они вдвоём и много-много часов сна. Сейчас это очень нужно. И он готов силой тащить Антона туда, потому что соскучился до чертиков, хотя всего лишь какая-то жалкая неделя. Кто же знал, что с ним рядом так? А без него вообще плохо.       Арсений чуть ли не пальцы скрещивает, смотрит с надеждой. Шаст сглатывает громко, взгляд на секунду опускает в пол, а потом смотрит как-то совсем обезоруживающе.       — Да, я бы хотел.       И на губах у него смущённая (хоть и усталая все ещё) улыбка, на щеках — ямочки, и Попову нужны все силы мира, чтобы тут же не коснуться их губами или подушечками пальцев. Но он выдерживает. Он молодец.       Они прощаются с парнями, вызывают чертовски дорогое такси и едут долго-долго, потому что пробки и потому что Петроградская и Ленсовет слишком далеко от квартиры. В машине тихо играет какая-то радиостанция, водитель не оборачивается на них ни разу и молчит всю поездку. Арсений гладит большим пальцем тыльную сторону чужой (родной) руки и смотрит на дремлющего в очень неудобной (бедная шея) позе Антона.       Если водитель и замечает влюблённые взгляды через зеркало заднего вида, то не говорит об этом. Большего и не надо.       В квартире тихо и темно, когда они заходят и скидывают сумки на пол в прихожей — день был не из лёгких, и хочется просто прилечь и уснуть. Антон зевает, все ещё окончательно не проснувшийся и выдернутый из тёплого такси на холодный ветер Петербурга, а после и в квартиру.       Озирается немного потерянно, вешает куртку и идёт в ванную. Он уже здесь был, и не раз, но у Арсения все равно сердце каждый раз сжимается от такой слишком домашней картины. Он хранит всю их бытовую жизнь где-то возле сердца, потому что это так лично и важно, что в другом месте ну никак.       Следует за кудрявой челкой, лезет своими руками под горячую воду, воруя из ладони Шастуна жидкое мыло одним быстрым движением. Совсем по-детски и глупо, но Антон усмехается тихо и подыгрывает — они устраивают мини-бой под струями воды и моют руки в итоге раза в три дольше, заливая всю поверхность раковины водой.       — Дурак, — мягко журит его Антон, мокрой рукой взъерошивая арсеньевские волосы до состояния гнезда.       — Шаст!       Но тот уже быстро уносится в спальню, хитро подмигнув глазом где-то на повороте.       У Арсения чуть отлегает — такой Антон более привычен и понятен. От такого Антона он и сам весь расцветает, словно майский цветок. Идёт за ним в комнату, потягиваясь от усталости. Он весь концерт носился по сцене, и теперь мышцы неприятно ноют.       Антон лежит на кровати в позе звёздочки, так и не переодевшись в домашнее. Большая двуспальная кровать кажется одноместной койкой в детском лагере, потому что со своими два с лишним Шастовы ноги только чудом не свисают с края.       Арсений и сам не мал ростом, но даже небольшая разница между ними ощущается сильно. Так, словно Антон не на семь сантиметров выше, а на все двадцать семь.       — Переоденься, — кидает Арс, стягивая с себя джинсы и футболку.       Чисто из-за усталости он не будет читать лекцию о том, что в уличном ложиться на кровать вообще преступление против человечества.       — Да бля, так лень, — отвечает ему Антон сонным голосом.       — Давай-давай, не в этом же спать.       Он сам уже в домашних штанах и растянутой футболке, что все норовит соскользнуть с плеча. В ней удобно, да и Шастовым ладоням проще нырять под неё, оглаживая бока и обжигая прохладой колец. Плюхается рядом на кровать, подбородок укладывая куда-то на Антоново плечо, наслаждаясь теплом чужого тела.       Опускается до шепота:       — Антон…       — Что? — так же тихо отвечает ему.       — Переоденься.       — Ну так помоги.       Хитрюга. Какая же он хитрюга!       И глаза, привыкшие к темноте, прекрасно различают кошачью улыбку на лице. Широкую такую, которую Арсений мягко сцеловывает, потому что привычка и надобность. Шаст улыбается ещё сильнее, позволяя Попову просто тереться своими губами об его. Мягкими и такими нужными, что не ответить тяжело, но он все равно справляется, потому что роль держать может не только Арс, на секундочку.       Горячие ладони скользят под толстовку, а печатка на правой руке заставляет покрыться мурашками от прохлады металла на контрасте с горячей кожей.       Он выдыхает рвано, прикрывая глаза. Арсения всегда так много везде, и он совершенно не против. Просто это какая-то его особенность — умение занимать все пространство собой. Будь то спальня, сцена или экран телевизора. И не в раздражающей манере, нет. А в самой привлекательной — он яркий и талантливый, необычный и запоминающийся. И первое время внимание с его стороны казалось Антону абсурдом — как он может быть его выбором? Он, такой простой и никакой? Но спросить он так и не решился.       Арсений утыкается лицом куда-то в сгиб шеи, мягко прижимаясь губами к пульсирующей яремной вене, а руки его уже почти стягивают с Антона толстовку, остаётся только выпутаться из неё через голову. Антон приподнимается, позволяя вытащить ткань из-под себя и кинуть ее куда-то на стул неподалёку. Не факт, что она на него попала, но им сейчас как-то не до этого.       — Арс, — выдыхает, напрягаясь всем телом как-то скорее нервно.       Но Арсений пропускает это мимо ушей, потому что слишком увлечён процессом снятия штанов с чужих ног.       Оттягивает резинку, спускается губами к солнечному сплетению, прикусывая чуть солоноватую от пота кожу, стягивая ткань уже до коленей. Антоновы руки почему-то сжимаются у него на запястьях, словно останавливая. Но штаны уже летят на стул к толстовке, а Антон остаётся почти раздетым.       — Арсений, стой, — как-то жалобно выдыхает он, поднимая за подбородок и перехватывая взгляд.       Попов вопросительно поднимает брови, чуть наклоняя голову.       — Я не… мы можем просто лечь спать?       И в глазах у него столько страха непонятного и сожаления, будто он признается в том, что котят топит. А до Арсения доходят все замеченные нервные движения и жесты — Антон обычно никогда не отказывается от секса или, как минимум, взаимной дрочки, а тут вот оно как. Им нужно будет поговорить, обсудить происходящее, но сейчас Арсения затапливает какой-то непонятной волной нежности и бесконечной любви (они так и не говорили это слово друг другу), что он лишь кивает, перемещая ладонь на чужую щеку.       Гладит большим пальцем мягко скулу, накидывая свободной рукой на них одеяло, и смотрит в глаза напротив.       — Конечно.       Антон выглядит все равно как-то уж очень жалко. Он поворачивается на бок, подтягивая к себе ноги, и двигается чуть ближе к Арсению. Их лбы соприкасаются, и сердцебиение, кажется, синхронизируется, хоть это, скорее всего, невозможно. Надо будет у Димки спросить.       Он весь кажется таким маленьким и хрупким, особенно, когда смотрит вот так.       — Прости, — на выдохе, еле слышно.       — Прекрати, — шепчет Арсений, проводя большим пальцем мягко под глазом и ощущая подушечками ресницы на нижнем веке. — Давай спать?       Антон кивает, улыбаясь виновато, а Арсений не сдерживается и вновь просто мягко, всего на секунду, касается губ своими губами. Привычка.       — Спокойной.       Шаст вторит ему и проваливается в сон.

***

      Антон вплоть до вечера делает вид, что все в порядке. Избегает любых разговоров, якобы смотря очень интересную передачу на телевизоре (там какая-то тухня полнейшая) и изредка переговариваясь со Стасом голосовыми.       Арсений не дёргает. Не знает, как подступить к разговору даже. Нельзя же просто «что-то не так, рассказывай прямо сейчас!». Или можно?       Они открыты друг другу, но Антон вообще наотрез отказывается обсуждать что-то о себе и своих чувствах. Ему тяжело, это ясно, воронежских парней не учат особо говорить словами через рот о важных вещах. Да и не только в Воронеже, справедливости ради. Арс тоже все ещё иногда мучается, но знает, что важно. Хотя бы с самим собой. Антон все ещё смотрит побитым щенком из-под опущенных ресниц и кудрявой челки, виновато улыбаясь на совершенно все.       На «хочешь чаю?», «а яичницу?», «тебе нужно что-то постирать? Я чёрное закидываю».       Он отказывается и от чая, и от завтрака.       И вот такого ещё не было с ними. Арс бы запомнил. Потому что ему смотреть на Антона не просто больно, а его охватывает паника непонимания. Ему хочется понять! Потому что… ну, это же Антон, его Антон.       Антон, который не доверяет ему достаточно, чтобы рассказать, что с ним происходит.       И решимость сменяется самообвинением каждые минут десять. У него голову разрывает от этого! В его один из немногих выходных дней. Потому что заставлять рассказывать Антона насильно он не планирует и не станет, но с ним что-то не так, и это ебет мозги.       Он сидит рядом с развалившимся на диване Шастом, прижимаясь боком к тёплому телу, перебирает длинные пальцы с лишь двумя кольцами на них (ощущается очень интимно, что ли) и думает-думает-думает.       Знакомое до каждой морщинки лицо кажется немного чужим и грустным, хоть и вроде как у него просто спокойное выражение сейчас. Очередная юмористическая программа играет фоном, потому что Арсению на неё плевать, а Антон явно смотрит расфокусированным взглядом, просто стараясь лишний раз не шевелиться.       — Антон?       Это имя так привычно звучит, он говорил его миллионы раз. Но Шаст все равно дёргается так, словно ему приговор озвучивают. Сердце Арсения крошится в мелкое стекло.       — Да?       — Что с тобой?       И он замирает, словно олень в свете фар. Нервно сглатывает.       — Поговори со мной?       Антон поджимает губы, осторожно переводит взгляд и утыкается в волнующуюся синеву чужих глаз. И там так много всего, что ему кажется, что он сейчас лопнет от переполняющих его эмоций.       Арсений родной и знакомый. Понимающий и такой нужный, что в груди ноет, но слова не идут никак, даже в предложения не формулируются. А уж сказать их вслух Антон не может и подавно. Но Попов смотрит, осторожно гладит пальцы и дышит, кажется, в унисон с ним самим. Где-то за окном гудит Питер, на кухне вскипает чайник, с экрана смеются и аплодируют, но он не слышит ничего, кроме громко стучащегося испуганной птицей в рёбра сердца.       — Я не знаю, как, — все, что выдавливает он из себя, опуская взгляд на переплетенные руки.       Арс свободной рукой тянется до пульта, выключает осторожно. Комната погружается в тишину.       — Просто начни?..       У Антона на лице все страдания их бренного мира отражаются.       — Да блять, это пиздец сложно так-то, Арс!       — Я знаю.       Он знает. Он всегда и все знает, и Антон хотел бы так же. Рядом с Поповым он чувствует себя несмышленышем каким-то, подростком в старших классах, но никак не тридцатилетним мужчиной с серьезными проектами на серьезном канале. И все, что он отгонял или пытался скрыть где-то в закромах разума, чтобы лишний раз не трогать, вылезает, оседая на плечах тяжким грузом.       — Я не могу есть.       Слова идут, со скрипом, но все же. И это вообще не то, что он хотел сказать, это, скорее, последствие, но нужно лишь начать, да?       Арсений кивает осторожно, пытаясь сделать глаза не такими испуганными, но у него плохо выходит, потому что Антон тоже его выучил вдоль и поперёк.       — И спать иногда. Прям днями, а потом, наоборот, только спать и могу. Вообще не шевелясь лежать. И сил нет даже в душ банально сгонять, понимаешь? Будто я ненормальный какой.       Его не прерывают, лишь внимательно слушают, сжимая руку.       — И все эти проекты и съёмки… Я мечтал об этом и, хоть и запарно, но я пиздец как обожаю это все, потому что мое. Но в последнюю неделю я ненавидел каждую секунду вообще. И я ебал в рот это чувство, потому что… ну блять, они же приходят смотреть и на моторы, и на концерты, а я, как еблан, собраться не могу. Приходил всю эту неделю со съёмок, где вроде как успешно наебывал и Стаса, и всех, что все так-то нормально, а потом просто лежал в кровати в тишине. Прямо так, не переодеваясь. И ни спать не могу, ни есть. Просто лежу, и все тут. Хуйня полная.       Он говорит, а самого потряхивает. И так тяжело становится просто об этом думать, но он уже не может остановить поток мыслей, что гноились в нем всю эту неделю.       — И все бегают вокруг, что-то для нас организовывают, и я им очень благодарен. Да бля, я вселенной благодарен за то, что могу заниматься тем, чем занимаюсь сейчас. Стасу, Оксане, группе съёмочной, фанатам, тебе. Но я просто… не могу. И я не хочу, чтобы кто-то думал, что я ахуевший весь такой, но я не чувствую ничего, кроме усталости и… да блять!       Свободной рукой проводит по лицу, сжимает переносицу. Тяжело и тошно. Даже Арсению говорить такое стыдно. Да даже вслух. Потому что слов не хватает, чтобы описать то, что он чувствует, и нормально ли это?       Арсений смотрит на него с теплом и тревогой, но от этого все равно немного легче. Его ладони обхватывают Антоново лицо, поворачивая к себе. Они близко друг к другу, дышат одним воздухом, и Антону, правда, легче немного, земля под ногами устойчивее будто. Смотрят друг на друга с десяток секунд, а потом Арсений обнимает его крепко. Так, словно в себя пытается запихнуть, слиться атомами (наверное, они сделаны из атомов одной и той же звезды, потому что иначе никак) и больше никогда не отцепляться.       Антон обнимает в ответ, хватается за чужие широкие плечи, впиваясь пальцами, наверное, сильнее, чем следовало бы. Но Арс ничего не говорит, даже если ему больно.       — Я, правда, благодарен за все, что у меня есть, я просто… устал.       Он звучит так надломленно, так открыто, что Арсению самому плохо становится. Он бы забрал вообще все плохое у него и сам бы в себе переварил, но так нельзя. И поэтому он будет пытаться просто… быть. Рядом, не рядом (если Антон захочет), неважно.       — Вот именно, Антон — ты просто устал. Это же не делает тебя плохим человеком, — и этот шёпот кажется самым интимным за все их отношения.       — Такого раньше не было. Я, конечно, заебывался, но чтобы не спать и не есть…       — У тебя раньше не было миллиарда проектов на одной неделе.       Антон не отвечает. Кладёт свою голову на плечо Арсения. Эта его привычка при объятиях ужасно умиляла, он словно большой кот, разве что не мурчал. И с фанатами, и с ребятами из команд, и с Арсением в первую очередь. Неважно кто, если Антон обнимал — то это было так, словно ты купался в комфорте и теплоте.       И у Антона, его светлого и теплого воронежского солнца, такие ужасные саморазрушающие мысли в голове? Арс готов драться со вселенной из-за этой дурацкой несправедливости. У Шаста сердце огромное и доброе, и это было самым определяющим в его личности. Арсений именно в это и влюбился в первую очередь — в его взгляд на мир. В его палитру, раскрашивающую серый мир яркими красками просто одним своим существованием. Это стоило вообще всего в его жизни.       Как-то в Главкино, после выпуска с Мягковой, где она рассказала про Толика, Арсений наткнулся на Антона, бегающего по коридорам бок о бок с этим самым Толиком. Ира где-то в комнате в конце коридора смеялась заливисто, а Арсений, казалось, растёкся лужицей у стены. Шастун был его персональным светом в конце тоннеля, его домом и ещё миллионы сравнений, которые даже близко не опишут бушующие в сердце чувства. И видеть его таким — словно падать с высотки. Страшно до обморока.       — Шаст, я не хочу быть голословным и обещать, что все станет хорошо вот прямо совсем скоро, но я рядом, слышишь? Сегодня, завтра и столько, сколько тебе нужно.       У него пальцы на автомате в кудри лезут, проводят по коже головы осторожно, полюбовно. Антоновы руки все ещё сжимают плечи.       — Вчера с тобой я смог уснуть.       «Я тебя люблю».       Арсений смущённо улыбается, чувствуя выскакивающее сердце. Антон тоже его чувствует наверняка — оно бьется прямо ему в грудь.       — Тогда и сегодня я буду охранять твой сон, хочешь?       «И я тебя».       — Хочу.       Вот так просто. И легче сильно не становится, нет. Потому что теперь он переживает пуще прежнего — Антону нужно ещё и поесть. Да и поменять график. Но у них есть двое суток. Только они, и никакой работы.       Антон закрывает глаза всего на десяток секунд — запомнить это ощущение тёплых рук и мерного дыхания в ухо. Ему так спокойно сейчас, что аж разрыдаться хочется — словно долго-долго шёл по пустыне и нашёл воду. Он выпутывается из объятий, смотрит на немного зардевшееся лицо напротив и улыбается. Не устало, не вымученно, а по-обычному — ярко-ярко.       Арсений зеркалит, улыбаясь в ответ так же широко и мягко, и быстро целует родинку на кончике носа.

***

      Антон все равно плохо ест — ковыряется в яичнице, но выпивает сладкий чай с лимоном. Две кружки. И Арсению чуть поспокойнее.       Весь оставшийся вечер проходит куда лучше — они то разговаривают, то молча лежат на диване, касаясь друг друга постоянно — перебирая пальцы, впутывая руки в волосы, поглаживая щиколотки и бедра.       К ночи («полпервого — это не поздно, когда тебе никуда завтра не надо, Арс!») им доставляют пиццу, и они лежат на диване, щёлкая каналы. Антон пообещал поесть, сам выбирал начинку и говорил, что понимает, что через силу, но надо.       Взрослый, однако, мальчик.       Поэтому Арсений смотрит не на экран телевизора, а на Антона. Следит за поглощением куска пиццы так, будто от этого зависит экономическая ситуация их страны на ближайшее десятилетие. Антон смущённо косится на него первые десять минут, а потом, когда тянется за третьим куском, возмущённо поднимает брови:       — Ну Арсений!       — Что? — изумленно спрашивает тот, ради вида откусывая от своего куска.       — Ты пялишься.       — Ты красивый.       Это, конечно же, тоже причина, но не первостепенная. Но ход конем прокатывает на ура.       — Арсе-ений, — тянет в привычной манере Шаст, краснея кончиками ушей и щеками.       Красивый до невозможности.       — Это правда.       — Прекращай, ну.       Попов только жмёт плечами, мол «Как прекратить? Только факты», улыбаясь. В фильме кто-то дерётся, но им как-то не до него. Хотя выбирали они его долго и муторно — потому что Антон хотел боевик, а Арсений их на дух не переносит. В итоге он просто играет роль фона. Бедненький и ненужный.       — Иди сюда, — шепчет Шаст, откладывая начатый кусок обратно в коробку и наклоняясь к Арсу, явно в попытках поцеловать.       Арсений же отклоняется назад, дожевывая последний кусочек.       — Но я же пиццу только что съел! И у меня губы все в масле, Тох…       Антон только усмехается — Арсений такой Арсений всегда.       — У меня тоже.       И он на вкус правда, как пепперони, с этим не поспоришь, но от этого, наоборот, только приятнее. Попов первые секунды мычит в губы, но потом сдаётся и приоткрывает рот. Антон лижется почти как собака. Есть у него такая странная манера — он вылизывает весь рот, чужой язык и губы. Слизывает все масло, кусается и улыбается прямо в поцелуй.       Весь такой нетерпеливый и напористый, руками (грязными, в масле!) лезет под растянутую футболку, гладит бока и сжимает кожу. Это больно немного, но Арса только ведёт от такого. Широкие ладони на своём теле ощущаются чертовски правильно.       — Снимай футболку, — шепчет Шаст, покрывая поцелуями лицо и шею, руками дергая за низ ненужного сейчас элемента одежды.       — Мы же смотрим фильм, — протестующе (скорее из вредности) отвечает ему Арсений, плавясь от ласк, словно масло на сковороде.       — Нахуй фильм.       Футболка улетает куда-то ближе к углу комнаты, когда Антон укладывает Арсения спиной на диван, убирая коробку пиццы на пол возле дивана.       У того губы от слюны блестят, глаза искрятся, а дыхание загнанное. Грудь вздымается так призывно, что Антон особо долго не думает — широким мазком языка проводит от солнечного сплетения до горла, наслаждаясь приглушённым стоном-вздохом. Арсений втягивает живот от мокрого, чуть щекочущего ощущения — его рёбра теперь можно взглядом пересчитать. Шаст не уверен, но кажется, тело Арсения делали где-то на Олимпе. Идеальный, блять. В каждой родинке и морщинке. В каждом сантиметре кожи.       — Ты пиздец, Арс, — выдыхает, взглядом оглаживая лежащее под ним тело.       Арсения хочется трогать, вылизывать бесконечно, пока тот не сойдёт с ума. Попробовать его всего. И если бы можно было, Антон бы съел его и никому бы не оставил. Только его.       И у него все равно не встаёт — из-за усталости. И это так обидно и разочаровывает, потому что… ну как? Под ним буквально лежит Арсений Попов, раскрасневшийся и распаленный. И когда рука тянется к Шастовым спортивкам и не обнаруживает там ничего интересного, то чувство вины тут же захлёстывает его с головой.       — Ты не?..       — Я не могу.       У Арса взгляд тут же грустнеет, теряется.       — Мы можем ничего не делать, все в порядке, — шепчет он, смотря своими невозможными синими глазами.       — Но я хочу! — тут же качает головой. — Если не телом, то головой. Арс, тебя хочу. Пиздец как.       — Уверен?       Какой же это глупый вопрос.       Антон даже не удосуживается ответить — припадает губами к такой манящей шее, вылизывая каждый сантиметр открытой кожи. Арс голову откидывает сильнее, позволяя большее. Только ему. Стонет, и Антон языком чувствует вибрацию в горле, еле сдерживаясь, чтобы не оставить засос прямо на самом видном месте. Но тогда Стас откусит им сначала головы, а потом яйца. Он не готов так сильно рисковать.       Но все равно совсем чуть-чуть прикусывает кожу где-то возле челюсти, всасывая ее лишь на секунду.       — Антон!.. — пищит Арс под ним, отпихивая руками. — У нас концерт послезавтра.       — Да я помню, помню, — бурчит в ответ, зацеловывая плечи. Но никто же не увидит засосы, если они будут под одеждой?       Лыбиться на свою же идею — гениально! Главное — не получить от Арсения за такое творчество. Но тот, кажется, немного уже потерянный. Красный, горячий, с зажмуренными глазами. Как же он скучал по этому виду. По этому человеку. На диване не очень удобно, но у него руки чешутся, будто сыпь какая, а дорога до спальни слишком уж тернистая — переступи через пиццу на полу, выключи свет в зале, включи в комнате, открой дверь… Нет, не до этого сейчас.       Антон вообще-то не очень-то и терпеливый парень. Поэтому когда он почти одним махом стягивает с Попова домашние штаны, тот дёргается, округляя глаза от неожиданности.       — Лежи, лежи, — усмехается Антон, оглаживая руками чертовски привлекательные ноги.       Вечно упрятанные в узкие джинсы, они теперь у него под руками. Мягкие волоски, мурашки по бледной коже, напряженные мышцы бёдер. Красивый, красивый, красивый, и Антон никогда не сможет к этому привыкнуть. И к тому, что ему доверяют. Не абы кто, а Арсений, который иногда даже себе не очень доверяет.       Первое время Арс смущался и зажимался, стоило им оказаться без одежды. Это было неловкое время, наполненное красными ушами и взглядами из-под ресниц. А теперь он лишь шире раскрывает ноги, выгибает спину и смотрит прямо в глаза. Будто говорит «давай», но без слов. И Антон готов ему дать все, что тот захочет, под таким взглядом.       Внутренняя часть бедра правой ноги уж слишком привлекательной оказывается. Он проводит языком по нежной коже (сегодня он точно вылижет Арсения с головы до ног), близко-близко к краю боксеров, и Арс дёргается от ощущений, закидывая руки себе за голову. Антон тратит ещё буквально минуту на то, чтобы кожа под его губами покраснела, а потом втягивает ее в рот, уже представляя, какого цвета тут будет красоваться кровоподтёк.       Арсения подкидывает на месте от неожиданности и яркой вспышки боли. Он аж на локтях приподнимается, шипя от ощущений. Это настолько непривычно, что он не понимает — нравится ему или нет. Но вот Шасту нравится точно — он, закончив своё коварное дело, отрывается от кожи бедра, смотря на краснеющий кружок почти с таким же восторгом, с каким смотрит на самого Арсения.       — Блять, Ша-аст, — выдыхает Попов, одной рукой притягивая к себе улыбающуюся морду за подбородок.       Антон довольный донельзя — тут же целует напористо, до спертого дыхания и жжения в лёгких. А рука его шальная сжимает твёрдую выпуклость, обтянутую уж слишком порнушными чёрными боксерами.       — Да, мой хороший? — тянет он издевательски, пока Арсений стонет ему прямо в рот.       Как в нем одном это все умещается вообще? Арсению никогда не понять. Он только кусает чужую губу в ответ на уже совсем явное издевательство, тут же зализывая укус. Вкус пиццы почти уже и не чувствуется, в отличие от крошек под голой спиной.       Ему под таким наглым Антоном хорошо. Ему, вообще-то, под Антоном всегда хорошо, необязательно именно наглым. Но сегодня по-особенному хорошо. Давно Шаст не был таким энтузиастом.       Широкая ладонь медленно гладит сверху-вниз, оттягивая резинку белья. Шаст облизывается, хрипло продолжает говорить:       — Если бы я мог, Арс, я бы тебя привязал и закусал бы всего, веришь?       Верит. Он ещё как верит!       Но сказать словами не может, только скулит на высоких нотах, потому что слова плавят мозг, а пальцы обхватывают член.       Шастова рука скользит медленно, издевательски будто, еле сжимает. Антон-то прекрасно знает, как ему нравится — чтобы плотно сжали, по всей длине и резко, до звёздочек перед глазами. Чтобы большим пальцем по головке, и ещё чуть-чуть после оргазма — так, что аж больно немного.       И сейчас он просто специально испытывает его — как долго будет молчать? Потому что они друг друга выучили так, что даже если захотят — не забудут. И что бы там не задумал Антон, Арсений все понял ещё минуту назад. Но эта предсказуемость не делает ничего скучнее в их жизни. И это удивительно, потому что Арсений себя знает — ему нужны приключения и неожиданности по жизни. Рутина вымывает желание жить, но с Антоном не так. И, наверное, именно это значит любить, но ему страшно сказать это вслух до сих пор. Его сердце не выдержит не услышать то же самое в ответ, а это может случиться, ведь жизнь не даёт никаких гарантий.       Он не возникает — даёт Антону возможность немного поиздеваться над собой. Тот все еще медленно-медленно водит рукой, разнося жутко непристойные звуки по комнате. Головка то исчезает, то появляется из кольца пальцев, тёмная и блестящая. Антон смотрит на это нереальное зрелище, а Арсений — на Антона. И все правильно, все так и должно быть.       Время тянется жвачкой, а Шаст ни разу с ритма не сбивается, будто рекорд какой ставит. И Арсений уже даже бёдра нетерпеливо вскидывает, потому что он почти, вот-вот, и сейчас бы ускориться и улететь от яркого конца, но дирижёр (ха, даже с палочкой в руках!) сегодня не он. А Шаст все мучает и мучает, второй рукой водя по литым мышцам бёдер и задевая темное пятно засоса, что так гордо оставил сам.       Все пространство окружающее смазывается, словно на акварельные мазки на холсте налили воды. И Арсений слышит стук собственного сердца в своих ушах, неразборчивый шёпот Шаста сверху, все ещё говорящий на фоне фильм. Кончает так, что перед зажмуренными глазами белые мушки бегают, а пальцы на ногах поджимаются непроизвольно — пиздец, как хорошо.       Шаст продолжает водить рукой, досрочно сдавая экзамен на знание Арсения на все сто. Размазывает вязкую сперму с пальцев обратно по стволу, облизываясь и вздыхая через раз.       — Стой-стой, все! — шипит Арсений от уже болевых ощущений, перехватывая Антоново запястье рукой и выдыхая. Ему хорошо.       Антон послушно убирает руку, чистой поглаживая припухшие губы под собой. У него все равно не стоит. Хотя несильно и хочется — ему одного взгляда на Арсения сейчас хватит, чтобы получить эстетическую разрядку.       Арс цепляет с кофейного столика салфетки, тянется и вытирает чужую руку в тишине, а потом откидывает комок куда-то в сторону грязных вещей.       — Посмотрели фильм и поели пиццы, ага, — ворчит Арсений, целуя окольцованные пальцы и смотря так доверчиво, что сердце замирает.       Это он для проформы, сразу ясно.       Но Антон подыгрывает, потому что… потому что привычно.       — Ты был на десерт, не выделывайся.       — Это потому что ты наконец нормально поел.       Тёплая улыбка расплывается сама по себе — он его так любит.       — Я так и понял.

***

      На следующее утро Антон доедает пиццу вместе с чаем и светится так, что хоть жмурься. Короче, приходит потихоньку в норму, хотя бы относительную.       Они вчера долго перед сном в кровати просто лежали молча, касаясь друг друга всеми частями тела. И Арсению вдруг подумалось, что он не хочет, чтобы это заканчивалось. Не так, как какой-то отпуск в Турции — все отлично, но на третью неделю от скуки начинаешь лезть на стенку, хоть и пять звёзд почти рай на земле. Нет, иначе. Так он ощущал себя, переехав в Питер — на своем месте. И мосты, и колодцы, и вымощенные дороги — все это было впервые, но ощущалось домом.       Антон тоже ощущается домом. Уютным, тёплым и единственным, куда хочется идти. Они что-то типа встречаются всего месяцев пять, и, может, так говорить как-то голословно, но он честен с собой. Да и к тому же — знают они друг друга уже много лет. Может, именно поэтому он так легко сравнивает Шастуна с домом? Ведь влюбился-то он не эти пресловутые пять месяцев назад, наверняка. А просто осознал недавно.       И, просто лежа рядом с ним в тишине, Арсений чувствует себя счастливым. Это немного пугает, но в то же время греет. Если у него ничего не останется в жизни, все равно будет Антон. Солнечный и с самым большим сердцем.       — Ты как? — спрашивает Попов немного сонно, потягиваясь в дверях кухни.       Шастун дожевывает кусок пиццы, улыбается мягко:       — Нормально, Арс.       И теперь Арсений верит ему гораздо больше. И чужое счастье ощущается, как своё. Антон смотрит на него с щемящей в груди нежностью, и Арс видит, что не один он вляпался так сильно, что обратно никак. Арсению было так страшно привязываться к людям в последние годы, но даже это не помешало ему сейчас растекаться влюблённой лужицей на своей кухне. Антон другой, он ему доверяет всецело.       Подходит к сидящему на стуле Шастуну, руки запускает в непослушные кудри, прижимается животом к руке. Хочется врасти в него и никогда не отпускать. Антон звонко целует его в открытое плечо (для этого и существуют растянутые футболки), носом трется о ключицу и застывает.       Со стороны кажется таким странным, наверное, но Арсения вообще не очень заботит, что там люди думают об их отношениях. Стас может ещё тысячи раз подстегивать Антона за тактильность, которая распространяется в основном на Арсения — все это лишь раздражающий шум.       — Я не знаю, что ты сделал со мной, но мне, правда, лучше, — шепчет он в кожу плеча.       — Я переживал, Шаст. Не молчи в следующий раз, ладно? Мы все решим. Вместе.       Антон кивает, отлипая от плеча и поднимая взгляд к глазам-океанам.       — Спасибо.       Арсений не отвечает словами — наклоняется, целуя (потому что зубы он уже почистил) крепко и ощущая вкус пиццы и сладкого чая. Антон тут же отвечает, медленно и осторожно, а не в своей привычной манере. И от этого так хорошо, что впору распасться на атомы и исчезнуть. Он любит его так сильно, что сердце не выдерживает, и признание не вылетает только потому, что рот занят. В голове он только и шепчет «люблю, люблю, люблю, люблю» и надеется, что Антон почувствует на подсознательном уровне.       Они валяются на кровати несколько часов днём, смотрят с ноута какое-то новое шоу, а Антон рассказывает о ребятах из команд, показывает всратые фотки в галерее и смеётся с них сам так, будто никогда и не видел.       Арсений влюбляется в него с каждой секундой все больше и больше, и это неизбежный процесс, потому что… Антон.       Он ходячий оксюморон — Шастун уникальный в своей простоте. Он к жизни относится так, как Арсений бы хотел сам. И все в нем кажется таким простым, но Антон куда глубже всех тех, кто создают образ своей уникальности. Сколько бы он ни говорил всем о невероятной вселенной в голове Арсения, сам Арсений в это не очень верит. Он не совсем обычный, да, но… не так, как Антон. Стоит ему зайти в комнату — как все будто освещается. Ходячий Люмус (Антон заставил посмотреть его все части Гарри Поттера раза три). Он, правда, был рождён душой компании — к нему тянуться хочется, как к солнцу, только тут знаешь, что не обожжешься.       И Арсений просто очень сильно хочет, чтобы мир не сломал вот этого ушастого парня, его огромное сердце, полное доброты, и глаза, которые искрятся так, что жить хочется, даже когда очень плохо. С Антоном даже «очень-очень плохо» можно пережить. И если вселенная отнимет его у Арсения, то он не знает, как будет дальше.       Но пока что они рядом лежат в питерской квартире, где спокойно и тихо. И Антон на вкус сладкий-сладкий, приторный почти, потому что десять минут назад съел какой-то батончик, что завалялся в двери холодильника. Но Арсений подозревает, что дело не в шоколаде, а в Шасте самом. И так сложно не трогать его и не целовать все свободное время, но Арс и не старается сдерживаться.       Он закидывает конечности на Антона, трется щекой о плечо, касается пальцами каждой частички кожи, до которой он достаёт. И Шастун смешно фыркает, когда тонкие пальцы щекотно оглаживают его бока и живот.       — Потолстел, да? — усмехается он, когда Арсений сжимает складку (совсем небольшую!) пальцами.       — Возмужал.       — Скорее уж раскабанел тогда.       Арсений только глаза закатывает, проводя одной ладонью по дорожке волос, уходящей под резинку домашних штанов, а второй продолжая оглаживать бока. И типун бы Антону на язык за такое, потому что теперь тот хоть не выглядит, как ходячая палочка с торчащими во все стороны волосами. И на своём теле складки его раздражают (хоть он и знает, что это совершенно здоровая вещь), а вот на теле Шаста только заводят больше.       Его хочется трогать, щупать и кусать, а тот выделывается ещё.       — Ты мне в таком теле нравишься куда больше, — серьезно говорит Арсений, потому что Шаст тот ещё любитель загоняться. Хотя, кто бы говорил…       — В теле с пузом?       — Нихуя себе пузо, Антон, ты че? У тебя его нет.       Тот только саркастически угукает, отводя взгляд. Арсений хочет подраться с мозгом Антона прямо сейчас и надавать огромных пиздюлей за эту херню. Антон красивый настолько, что дышать иногда сложно. Его эти кудряшки, улыбка, телосложение! А руки! Арс обожает его руки и готов дифирамбы им петь, да только Шаст не оценит.       Арсений перекидывает ногу через Антона, усаживаясь на чужих бёдрах, и наклоняется, ладонями обхватывая вытянувшееся от удивления лицо.       Эта родинка на кончике носа точно сведёт его с ума в один день.       — Ты чего? — хмурится Шаст, сглатывая.       «Люблю тебя, вот чего», — отвечает ему в голове Арс, а на деле лишь проводит пальцами по чужой челке, убирая ее от глаз.       — Ты очень красивый, знал?       Антон смущённо застывает, краснеет кончиками ушей и хмурится, отводя взгляд. Арсений говорил ему комплименты, и много, но всегда о талантах и умениях. О внешности как-то не заикался, а хотелось постоянно. Что ж, теперь есть возможность.       — Ты вообще уже не тот лопоухий пацан с первого сезона, Шаст, — шепчет он, наклоняясь ещё ближе и соприкасаясь носами.       Трется носом о чуть щетинистую щеку, скользит языком по челюсти вверх, останавливаясь возле уха. Нет, Антон сладкий сам по себе, без всякого шоколада.       — Арс, ты что творишь? — так же тихо спрашивает его, смотря во все глаза.       — Видел бы ты себя на сцене, ходячая провокация.       — Сказал ты! — шипит он, раскрасневшийся до умилительного состояния.       Как же Шастун профессионально переводит стрелки.       Попов целует где-то за ухом, потом спускается к шее, проводя языком. Антон под ним дышит тяжело, ерзает, пытается не издавать звуков, но выходит у него из рук вон плохо. Он всегда был не самым большим мастером в сдерживании эмоций, и Арсений пользуется этим постоянно.       Его колени сдавливают бёдра Шастуна, а сам он усаживается чуть ниже — так, чтобы чувствовать, как Антон твердеет под ним. Прикусывает совсем легко кожу между шеей и плечом, поднимаясь. Чуть покачивает бёдрами, упираясь ладонями в плечи и невинно моргая. Весь такой белый и пушистый, будто не специально устроил это все. А Антон смотрит на него расфокусировано, дышит приоткрытым ртом, краснея все сильнее.       — А так ты ещё красивее, — заключает Попов, вдавливая своим весом Антона в матрац.       — А-арс, ну ты и пиздун, конечно, — улыбается, толкаясь бёдрами вверх и выбивая стон удивления.       Будто Антон не умеет играть в его игры, ага.       — Починил мой сон, починил мой член — да ты прям фея крёстная, Арсений.       Руками забирается под футболку, стягивает ее с тела (в который раз уже?), пальцами с нажимом ведёт по коже, оставляя после себя быстро исчезающие красные отметины. У Арса кожа чувствительная, мягкая, такую только трогать одно удовольствие.       Поднимается выше, мимолетно задевает соски, улыбаясь на дрожащий вздох сверху.       — Засунь свои шуточки…       — А можно не шуточки? — тут же перебивает его, сжимая между пальцами правый сосок.       Арс только кратко стонет, выгибая спину и опрокидывая голову. Специально это делает, дразнится. Трется задом о твёрдую выпуклость максимально бесстыдно. Все для Антона.       — Тебе можно все.       Арсений снимает с него штаны, и у Антона есть оправдание тому, что от любого прикосновения к себе его дергает: он всю неделю был занят так сильно, что не то что не дрочил — он не спал. А теперь перед ним полуголый Попов — любой на его месте уже был бы на грани, но он держится, как может. Хотя это и сложно — Арсений тот ещё искуситель. Особенно тяжело становится, когда Арс раздевает их вдвоём полностью, а потом так бесстыдно скользит взглядом по Антонову телу, что красными пятнами покрывается даже грудь.       — Беру свои слова назад — вот теперь ты выглядишь наилучшим образом.       Каков гад.       — Арс! — предупреждающе шипит Антон, притягивая того за запястья и роняя на кровать рядом с собой.       Она пружинит от этого, а у Антона, кажется, пружинит сердце в груди, потому что Арсений улыбается так, что хочется кричать во все горло. Матом. Он никогда бы не подумал, что сможет смотреть на кого-то и думать: пиздец. Вот чтобы настолько. А потом появляется Арсений, и иногда даже мат не помогает справиться с количеством эмоций в груди. И прочитай он ещё миллионы книг, все равно не найдёт слов, чтобы описать то, что происходит с ним, стоит взгляду наткнуться на Попова. На того самого, что сейчас лежит напротив него манящий и голый, улыбаясь так, что дышать невозможно.       И, наверное, немного неправильно в такие моменты осознавать что-то важное, но мысли формируются самостоятельно и без разрешения порой, так что это никак не остановить. Он хочет так всегда — не только сейчас, завтра или до тех пор, пока не наскучит. Хочет Арса в кровати рядом с собой не только потому, что они вот-вот займутся сексом, а каждый день.       И если до этих «выходных» ему думалось, что он может хоть как-то перегореть (и именно поэтому не разбрасывается громкими словами, он же не дурак), то сейчас кажется, что нет. Никак. Потому что Арсений прекратил ощущаться, как «кто-то рядом», он ощущается, как часть его самого. Константа в жизни, и все тут.       Запихать бы такие тяжёлые и важные мысли обратно, но Антон не может. Зато он может придвинуться ближе, поцеловать мягко в середину груди и рукой спуститься вниз. Он это и делает.       Арсений горячий, открытый. Антон аккуратно ведёт пальцами от солнечного сплетения ниже, короткими ногтями царапая низ живота и ощущая дорожку волос. Ведёт чуть в сторону, оглаживает тазобедренные косточки и чувствует чужие пальцы поверх своих.       — Ты издеваешься надо мной, — шепчет Попов, зажмуриваясь, когда их сцепленные руки наконец дотрагиваются до твердеющего члена.       Сжимает несильно, а рука Арсения ложится поверх и жмёт так, как ему хочется. Печатка давит на костяшку, но бархатная кожа под пальцами все окупает. Антон голову поворачивает набок, сталкиваясь с туманным взглядом. Арсений смотрит в ответ, полностью контролируя чужую руку, в быстром темпе надрачивая себе.       Шастун теряется во времени — оно смазывается, не давая ощутить разницу между минутой и часом. Смотрит в ледяную синеву, что растапливает его до состояния желе под солнцем. Он всегда так — хватает одного взгляда Арсения, и он уже поплыл. И неважно, где — хоть в постели, хоть на сцене. И ему хорошо.       У Арсения начинают дрожать бёдра — совсем немного ещё, но ощутимо. Да и по лицу красному все понятно. Антон тут же отдергивает руку — слишком быстро. Попов разочарованно мычит, сталкиваясь лбами и выдыхая прямо в чужие губы.       — Урод ты, конечно, — говорит он уже в поцелуй, кусая до неприятной боли. Антон рефлекторно отдергивается.       Королева драмы, не иначе. Пожизненная арсеньевская роль.       — А говорил, что красивый.       — Дай мне кончить, и снова будешь красивым.       Антон хмыкает.       — Справляйся как-нибудь сам, у меня нет сил.       Вообще-то и силы, и желание имеются, но хочется же иногда повыебываться, верно? Особенно ради такого взгляда — полного желания на грани злости и ярости. Злой Арсений Сергеевич? Заверните два.       Он в два счета оказывается в уже знакомой позиции — садится чуть ниже бёдер, ближе к коленям, своими коленями сдавливая бока.       — Тогда условие — руками не трогать, — ухмыляется, приподнимаясь и заводя руку за спину явно, чтобы растянуть себя.       — Ну уж нет! Мы неделю не виделись, в каком смысле не трогать?       И тянется руками к чужим бокам, успевая коснуться лишь на секунду, как по ним хлопают с приличной силой. Арсений качает головой, выгибаясь уж слишком театрально и заводя руку ещё сильнее назад. Буквально на секунду отрывается от занятия и вытаскивает из прикроватной тумбочки бутылёк.       Антон взгляда оторвать не может, потому что прекрасно знает, каково растягивать Арса. Сам не раз это делал, и сделал бы ещё миллионы раз, но сегодня Арсений решил быть сучкой. Поэтому он просто беспомощно смотрит на это развратное шоу имени Попова, проводя языком по губам уж слишком часто. А Арс только специально делает все медленнее, чем обычно. Зажмуривается (он сам как-то раз говорил, что получить удовольствие, когда сам себя растягиваешь, слишком сложно), дышит рвано, но Антон видит, что это напускное.       Он прекрасно знает, как звучит Арсений по-настоящему, и насколько бы тот не был хорошим актером, Антона он не наебет.       Поэтому, запрятав страх получить по голове и остаться без секса, Антон все же приподнимается на локтях, надеясь удержать равновесие. Правой ведёт по рёбрам Арсения, заводя за спину и касаясь чужого запястья.       — Я же сказал!.. — заводится тот сию же секунду.       — Я помогу, — перебивает его Антон, поднимаясь ещё чуть выше, чтобы достать.       Приходится полностью сесть, двинуться назад с Арсением на ногах, упереться спиной в изголовье кровати. Но Арс ничего не говорит больше, только дышит тяжело да смотрит пристально. Осторожно скользит пальцем ко входу, добавляя свой к уже двум Арсения. И это ощущается так невозможно правильно и волнующе, что задыхается он в унисон с Поповым.       — Что ты… — теряется тот, чувствуя, как Антон продолжает растягивать его.       — Помогаю, — шепчет, проталкивая глубже и ощущая палец Арсения рядом со своим… в нем же самом. Бля-ять, он не переживет. — Давай, Арсюш, наклонись.       — Не называй меня так, — беззлобно возмущается он, наклоняясь и упираясь лбом в Антоново плечо. Его мелко потряхивает от происходящего.       Вдвоём, в три пальца, они растягивают Арса долго и мучительно, аж спина затекает. Но Арсений стойко игнорирует эту боль, концентрируясь на другом ощущении. Помимо того, что Антон прекрасно знает, как надо делать, чтобы было приятно, сейчас это ещё и кажется новым уровнем доверия. Стоит лишь представить, как это выглядит со стороны, и он тут же вспыхивает, тихонечко скуля в плечо.       Это слишком. Слишком хорошо, слишком стыдно, слишком интимно. Он своими пальцами почти и не двигает, но просто ощущать такое… пиздец.       И хочется кричать во все горло, стонать и выть, но сил нет. Да и соседи не оценят. Поэтому он просто дышит глубоко, лишь изредка издавая хоть какой-то звук. Его от Антона и его запаха ведёт так сильно, словно сейчас весна, а он течная сука. Арсений не знает, сколько времени проходит, но пальцы скользят легко и безболезненно.       — Все, хватит, — шепчет бессильно, жмурясь, когда пальцы вдруг исчезают.       — Точно?       У Антона в голосе привычное беспокойство, он всегда так спрашивает. И будь это не Антон, Арсений бы взбесился, «я же сказал, что хватит!». Но это он, и вопрос не раздражает, а отнимает дыхание. Арс тихо угукает в плечо, протираясь мокрым лбом о кожу. Шаст гладит его по спине, отрывая свою спину от изголовья и возвращаясь в прежнее, полулежачее положение. Приходится оторваться и поднять голову, и это кажется невыполнимой задачей. Но он отрывается, встречаясь взглядом с Антоном.       Тот не улыбается, но выражение лица такое, что сердце лопается от чувств и оставляет Арсения разбираться самостоятельно. В этих зелёных глазах напротив так много всего, и тот факт, что это все для него… только для него, и никого больше.       Арсений ощущает себя так, словно он под наркотиками или в трансе. Делает все на ощупь — привстает немного, приставляет твёрдый член к растянутому входу, медленно опускается. А взгляд так и не отрывает — не может.       И хочется разрыдаться, потому что Антон смотрит неотрывно, распирая и заполняя Арсения привычно и правильно. И все ощущается сильнее и острее, словно тумблер переключили на максимальную мощность. И когда он опускается до конца, Антон запрокидывает голову, выдыхая протяжное «бля-ять».       В Арсении горячо и немного туго, и от этого крыша отлетает со скоростью света. Он на пределе ещё, кажется, со вчерашнего вечера, но всеми силами сдерживается, чтобы не дергать бёдрами вверх. Арсений сам справляется прекрасно — опускается и поднимается так, словно занимается этим профессионально. По привычке хочется обхватить Арсов член, но он помнит — не трогать. Да и интересно, сможет ли тот кончить так, без рук?       Антон тут же хмыкает про себя — Арсений может все и даже чуть больше.       Поэтому он сжимает свои бедра пальцами, впиваясь в кожу короткими ногтями. Арсений ощущается ахуенно, особенно, когда сам сжимается и захлебывается словами.       — Давай, мой хороший, — произносит хрипло Антон, пытаясь оттянуть вот-вот накрывающий его оргазм.       — Су-ука!..       Он сжимает в себе как-то уж слишком сильно, обреченно закрывая ладонями лицо и кончая на грудь Антону. И это настолько нереальное зрелище, что Антон только чудом успевает снять с себя ничего не понимающего Арса, чтобы кончить следом на живот.       Арсений валится рядом, все ещё не отнимая рук от лица. Антону кажется, что из него вытрахали понимание происходящего, потому что ни одна часть тела не согласна двигаться сейчас. Но он все же поворачивает голову, рукой ведёт по расслабленному телу рядом, отрывая руки от красных щек и глаз с сытым взглядом. Арсений выглядит восхитительно и прекрасно.       На скорую руку вытирая их салфетками с тумбочки, Антон целует полусонного Попова в лоб и отрубается рядом.

***

      Они просыпаются под вечер, пару часов бродят по квартире, ужинают и ближе к часу засыпают вновь, потому что в ближайшие дни отдых будет только сниться. Будильник будит их в восемь, до отъезда три часа, а до выхода из квартиры — чуть больше часа.       Моются в душе по очереди, проверяют сумки и вот уже стоят на пороге, застегивая куртки. Антон выглядит куда лучше, чем пару дней назад, и Арсений улыбку спрятать не может, насмотреться тоже.       — Бля, наушники забыл, ща, — вскидывает Шастун руками, снимая один кроссовок и на одной ноге прыгая в спальню.       — Дурак.       У дурака кудри во все стороны, зубная паста возле рта, но сердце при виде него сжимается до боли, и это говорит обо всем.       Он вчера, кажись, умер пару раз за день. И теперь внутри только бесконечная любовь, нежность и никакой усталости, с которой он приехал сюда из Ленсовета. И дышать настолько легко, что даже страшно немного — им скоро опять разъезжаться, а Антону возвращаться в жесткое расписание съёмок.       Но все проблемы решаем по мере их поступления, да?       Шаст возвращается с кейсом в руках, пихает его в карман и обувается вновь.       — Шаст.       — М?       Он смотрит доверчиво, открыто, и Арсений готов положить своё сердце к его ногам.       — Я знаю, что нелегко будет опять и что ты никак не можешь сказать «нет» всему этому. Но пожалуйста — пожалуйста! Говори с кем-то. Не со мной, так с Димкой, ладно? И если хоть в чём-то я могу помо-       — Я люблю тебя, Арс.       Вот так вот просто. Арсений замирает вместе со своим бедным сердцем. Поднимает взгляд.       Антон смотрит на него уверенно и тепло, улыбается, чуть наклонив голову. У него из-под кепки торчит кудряшка, сумка вот-вот упадёт с плеча, а капюшон куртки вывернут. И Арсений не представляет, каково это — обладать всем этим. Но Антон говорит это сам и не отказывается от слов (хотя уже прошло секунд так десять!).       — И я тебя.       Выходит это спокойно, совсем не так, как представлялось. И это ужасное напряжение отпускает — улыбка растягивается до боли. Антон наклоняется, просто соединяет их губы. Арсений чувствует его улыбку.       И все кажется маленьким, неважным и решаемым, когда Шаст смотрит на него так.       Антон думает о том же.