Маленькая тайна

Андрей с ужасом почувствовал, что плачет. И это было едва ли не хуже, чем провал на четвёртое место. Поражения надо принимать с достоинством, если не с улыбкой — то хотя бы с суровым кивком, ну там развести руками, нахмуриться — что угодно, только не разводить сопли. Кирилл Анатольевич притянул его к себе, почти уткнул в плечо, и Андрей был ему за это бесконечно благодарен. У него были эти секунды, а потом камеру отведут, и он сможет собраться, чтобы спокойно ответить журналистам на любые вопросы. Он и ответил. На все. Спокойно. Даже голос почти не дрожал. Он всё равно надеялся, что это не записывают. Он сам виноват. Сдвоил бы четверной — может, и обошлось бы. Сдвоил бы сальхов в ойлернике, подумав головой, вспомнив про репы — может, и обошлось бы. Обошлось бы падение. Или не надо было по крайней мере недокручивать чёртовы аксели. Вроде бы почти чистый прокат — а на самом деле столько грязи! Которой можно было бы избежать и остаться с хоть какой — но медалью. В коридор он почти сбежал. В раздевалке — не помнил, как снял коньки, протёр лезвия, переоделся. Всё на автомате. Можно было бы сказать, что завтра будет новый день. И впереди ещё много хорошего. Но казалось со всей уверенностью, что завтра никогда не наступит. Только муторная, тошнотворная пустота, только неоправданные надежды и не принятое с достоинством поражение. Кругом ошибся. Кругом не справился. Кирилл Анатольевич ждал его возле раздевалки, коротко кивнул.  — Пойдём. Андрею хотелось совсем по-детски уцепиться ему за руку, но даже думать об этом не хотелось. Уже совершеннолетний, как-никак, а не детсадовец. Кирилл Анатольевич вот ко всему легко относился, хоть и со строгостью. Если бы выдавался чёрный пояс по умению загрызть себя — Андрей был бы в эти пояса закутан по самые уши. Ну, хоть в чём-то он был чемпионом, да. «Не грусти» на нём никогда не работало. Где у него эта сволочная кнопка, чтобы переключиться? А если нет кнопки… Хотелось забиться с головой под одеяло и корить себя с такой страстью, до которой любому сексу топать и хлопать. Андрей с ужасом понял, что из горла рвётся истерический не то всхлип, не то смешок. Совершенно непроизвольно. «Вместо Олимпиады тебе пора отправляться в психушку», — мрачно подумал он, но даже это не спасло, не помешало слезам снова потечь по щекам, не удержало слишком громкий всхлип, на который Кирилл Анатольевич таки обернулся.  — Ты чего? — в голосе было беспокойство. Вообще-то он всегда Андрея пытался утешить. Ну, по своему. «Ну что ты дождик-то разводишь? Завтра подумаем, послезавтра за работу примемся. Не реви, слезами горю не поможешь, взрослый парень уже. Всё у нас будет хорошо, всех мы ещё обыграем». Иногда это помогало, правда. Кирилл Анатольевич у него был золото, а не тренер. Просто… чаще всё же помогало так себе — от этого только больше хотелось расплакаться. Потому что не соответствует он этому «взрослому парню». Так, размазня какая-то.  — Я ничего, я в порядке! — голос дал такого петуха, что обмануть не получилось бы даже умственно отсталого. Ну, сейчас ему снова скажут, чтоб не ревел и собрался. И правильно, с какой-то стороны, но он ведь не мог — и всё тут. Хоть ты тресни, хоть ты вскройся к чертям собачьим. А дальше события развелись непредсказуемо.  — Ну мне-то хоть не ври, — покачал головой Кирилл Анатольевич и шагнул к нему. Андрей весь сжался и зажмурился.  — Ты чего? — на этот раз в голосе тренера был откровенный испуг. — Уж не вздумал ли ты, что я бить тебя собираюсь?  — Да лучше б побили! — вырвалось у Андрея — и как плотину сорвало. — Так бы я хоть за дело огрёб, всё равно не заслужил ничего другого! Я всё провалил и иду, размазываю сопли! Чего я вообще стою, кроме как тумака хорошего? Да я… Конец предложения смялся в ткани чужой куртки, к которой его прижали. Объятия — крепкие-крепкие. Андрей хотел было вырваться, убежать, может, хватило бы сил хоть на это, но нет — конец. Из горла вырвались уже полноценные рыдания, и это было, наверное, гнилой вишенкой на протухшем торте этого дня.  — Пойдём, — просто сказали ему и чуть ли не унесли к ближайшей банкетке у стены. Коридор хотя бы дальний был, пустой, и можно было надеяться, что хотя бы больше никто их не увидит. Объятий не размыкали — просто чужая рука скользнула чуть повыше и грубовато взъерошила ему волосы. Вот это уже точно был конец и срыв всех гаек — Андрей попросту глухо взвыл и по-детсадовски заревел, едва понимая, что вцепляется зубами в чужую куртку, что из носа текут сопли, что слёзы льются ручьём. Он просто вцепился в Кирилла Анатольевича, как будто тонул, намертво, и думал только одно: если сейчас ему скажут не плакать и быть мужчиной — он, видимо, станет женщиной, потому что остановиться не смог бы даже под дулом пистолета.  — Тише, Андрюш, тише… — негромко, и, казалось, неловко звучало над ухом. — Всё ещё будет. Ну квад, ну не подсчитал, чутка, может, недокрутил — порезали-то жёстко, я уже в протоколы заглянул. Минусовали как в последний раз в жизни.  — Я… да я так и заслужил…  — Глупости не говори, — прозвучало внезапно совсем не строго, а ласково. — Хороший в целом прокат, рабочий. С учётом всего, что было — вообще всего, ты выложился как мог. Может, и можно было лучше — только и намного хуже тоже могло случиться. А ты боролся. Выложился так, как мог здесь и сейчас. Отдохнёшь немного, и со спокойной головой начнём работать. А пока голову эту самую не забивай — просто выдохни. И это… — тренер, казалось, чуть запнулся и добавил немного неловко, непривычно, — сколько надо — поплачь. Если тебе так легче — поплачь. От удивления Андрей даже приподнял голову, не заботясь о том, что лицо у него наверняка было полным трэшем. И наткнулся на чужой взгляд — встревоженный, но ничуть не сердитый.  — Но плакать… нельзя же… стыдно… — вышел какой-то детский лепет сорванным голосом. Кирилл Анатольевич едва заметно ему улыбнулся и внезапно ответил почти заговорщицким шёпотом:  — А я никому не скажу! Будет секретом. Выпадают, знаешь, в жизни случаи для таких секретов… И если тебе здесь и сейчас надо поплакать, чтобы завтра отбросить всё, что было сегодня — ради бога. Лучше уж слёзы, чем ты у меня в петлю полезешь, тебе ещё много чего выиграть предстоит.  — Правда? — это относилось сразу ко всему, и, кажется, тренер это понял.  — Правда, — ответил он совершенно серьёзно и уверенно, глядя Андрею прямо в глаза. — Обещаю. И больше не сказал ничего про планы, про работу и прочие реальные, конкретные вещи. Андрей уцепился за мысль о будущем — и слёзы снова закапали, заставляя уткнуться в чужое плечо, шмыгая носом.  — Всё будет хорошо… — тихо шептал Кирилл Анатольевич. — Всё у нас, Андрюша, ещё будет… И, обняв, едва заметно укачивал, как ребёнка, пока Андрей долго, наверняка некрасиво и совсем тихонько плакал, пока не начало есть глаза, пока не напала икота, пока он не смог, наконец, выпрямиться и взять протянутую ему салфетку.  — Вот, держи, высморкайся. Сейчас пойдём, кофе возьмём, если хочешь. В интернет лучше не лазай, в душ сходи, почитай. И выспись хорошенько! Завтра тебе ещё гала катать и срывать аплодисменты. Это вызвало первую с объявления оценок — а может, и с самого утра — улыбку. …перед тем, как уже зайти в номер, грея уже почти не дрожащие руки о бумажный стаканчик с кофе, он всё же обернулся и спросил:  — Правда нормально? Кирилл Анатольевич кивнул. Андрей уже было обернулось, но в спину прилетело:  — И если когда-нибудь тебе будет так паршиво на душе, что захочется плакать — приходи. Я не стану тебя осуждать. И никому не скажу. Пусть будет нашей с тобой маленькой тайной.