Охота на сатира

      Малдуин шёл в горах в верховьях реки Белогривая, там, где она ещё не могучий пенящийся поток, а пока только звонкий чистый ручей меж голых камней. Те места были дивно красивы, но Малдуин, измученный тревогой и усталостью, давно уже оставил ими любоваться. На седьмой день путешествия, когда вьючный осёл вдруг стал беспокоиться, ржать и упираться так, что и с места не сдвинуть, Малдуин совсем убедился в том, что напрасно пошёл горами. Ещё на побережье в Орфиде, перед отбытием, бывалые люди уверяли его, что лучше пусть и дольше, но плыть морем, ведь полузаброшенными горными путям мало кто решается ходить отрядами да при оружии. Куда уж там одинокому юнцу-писарю, который на кулаках-то дрался дважды в жизни!       Но Малдуин не послушал и теперь платил за свою опрометчивость. Чем-то перепуганный осёл так и упрямился ещё два часа пути по крутой горной тропе в три шага шириной, а когда уже стало темнеть, то, к ужасу Малдуина, на дорогу из зарослей горного кизила выступил крупный волк. Следом за ним немедля появились и прочие охотники стаи: низкорослые, крепкие, с рыжим мехом по спине. Юноша остановился, как вкопанный; ему вдруг вспомнилось, как старые охотники говорили, что волки на деле трусливы и редко мол нападают на мужчин, и снова и снова повторял эти слова в уме, словно они могли теперь помочь ему уцелеть. Вожак огляделся по сторонам, облизнулся и пошёл трусцой в сторону Малдуина, а его подопечные разбежались, окружили юношу и стали лаять и поскуливать, словно осмелевшие псы на тракте, донимающие со скуки путешественника. Насмерть перепуганный осёл ржал и дёргал поводья, Малдуин кричал, как дикарь, и махал на волков руками, а те лишь отскакивали назад и снова наступали с рыком. По лицу юноши побежали слёзы, а сердце бешено колотилось в груди. -Боже, помоги! - Мямлил он неуклюжие мольбы, хотя до того уже давно не молился, - Спаси меня… Я стану хорошим, помоги, Бог!       И дело было бы плохо, но тут на дороге чудом появился другой путник, и первый человек за всю неделю путешествия. То был рослый сильный парень, напрочь белобрысый, с квадратной челюстью, толстой шеей и широкой грудиной, как у молодого бычка. Примечательно, что даже брови у него были светлыми, как солома, отчего казались неразличимы. Он остановился, осмотрел эту сцену, а затем быстро зашагал к Малдуину и крепкой вязовой палкой, пинками и руганью стал разгонять волков, да с таким обыденным видом, будто и впрямь надоедливых собак гонял. Волки скулили и тявкали, но в конце-концов поджали хвосты и отступили; они отбежали метров на двадцать прочь по тропе, встали там и просто смотрели на двух путешественников; глаза их горели в темноте. То ли и впрямь на человека они нападать не решались, то ли в этом мордовороте распознали опасного противника. -Им осёл нужен, не ты. - Объяснил чужак, словно это разом разрешало всю трудность ситуации. -К сожалению для волков, осёл мне тоже очень нужен. - Промямлил Малдуин, торопливо утирая мокрое от пота и слёз лицо рукавом и пытаясь прийти в себя. Его всего трясло, и даже в коленях появилась слабость, - Спасибо тебе. Признаться, мои потуги впечатлили их куда как меньше.       Чужак только махнул рукой: -Пошли. Там в часе пути есть каверна, где можно заночевать.       Говорил он с таким акцентом, что слова едва можно было разобрать, и Малдуин безошибочно угадал в нём люсса, выходца из далёкой страны Пелемарк; на то же указывали и непривычные здешним местам его светлые волосы и глаза. Вообще, к люссам в прочих странах северного и среднего Пояса относились, как правило, со страхом, ненавистью и уважением разом, зная их дурной нрав, невероятную воинственность и вероломство. Во многих землях ходила поговорка, что как прочие царства живут хлебом, Пелемарк живёт войной и разбоем. Но, как бы то ни было, они пошли вместе, ибо Малдуину сейчас было глубоко плевать, с кем продолжить путь - настолько он радовался человеческому обществу и своему спасению.       Придя в себя, Малдуин, однако, подумал, что Тиль - как представился его спаситель, - вызывает не больше доверия, чем горные хищники, и ничего, кроме потенциально наличествующей совести, не помешает ему сейчас же Малдуина ограбить или вовсе прибить.       Тиль, вне всякого сомнения, был воином, и, кажется, бывалым: он носил красную стёганую куртку, абенские брюки в синюю полоску и дурацкий висячий колпак, который, как позже выяснилось, выиграл год тому в кабаке и надевал в ветренную погоду. Малдуин не стал спрашивать, зачем надевать столь пёстрый наряд в местах, где каждый разумный человек напротив, старается скрыться с чужих глаз. Имел он на поясе и два крепких солдатских ремня; за них он убрал пернатую булаву и кривой кинжал, а на портупее носил длинный прямой меч в потёртых багряных ножнах, искусно битых латунью. Сразу было видно, что оружию и снаряжению Тиль отдаёт гораздо больше внимания, чем себе самому: всё было добротно слажено и подогнано, всё на совесть, и каждая часть снаряжения начищена и отлажена, так, что любо-дорого смотреть, тогда как сам Тиль выглядел варварски.       Лицо его чертили несколько гадких кривых шрамов, а уголок рта от старой раны всегда смотрел вкось, так, будто юноша постоянно ухмылялся. Был он старше Малдуина, наверное, всего на пару лет, но весил при том раза в два больше. -Хочешь сыграть в загадки? - Вдруг спросил Тиль, встав посреди тропы и обернувшись к Малдуину.       Тот, надо сказать, сильно удивился внезапному предложению: они были сейчас среди глухих гор хребта Ганимеи, дул вовсю злой ноябрьский ветер, а в первобытных лесах окрест бродили медведи, волки, саблезубые кошки и пещерные люди. Вот уж последнее, о чём думал Малдуин, так это беззаботный досуг. -С радостью сыграю, - Ответил он предельно мягко и вежливо, всё ещё побаиваясь люсса, - Но давай прежде доберёмся до хоть до какой придорожной корчмы, пусть и самой захудалой.       Тиль ничуть не обиделся; его лицо вообще было той породы, что редко выражает какие-то чувства, как, впрочем, у многих люссов.       Когда скудное осеннее солнце совсем скрылось за горами и на горы опустилась тьма и стужа, они очутились у крупной пещеры в скальной породе под большим каменным козырьком-навесом. Тут был привязан вьючный осёл Тиля, животина редкой пеглавийской породы: он был рыжим, более стройным и не таким массивным, а от ослов побережья отличался ещё и весьма скверным нравом. Тлел костёр из выгоревших больших поленьев: столь большой огонь в этих горах был нужен для того, чтобы дым перебил ослиный запах, на который могли придти хищники, разогнал комаров и разных незваных гостей от медведей до горных каннибалов. -А вот что до перекусить, так это я не прочь. - Перспектива привала приободрила Малдуина, а пережитая жуть разожгла аппетит, - В Орфиде, знаете ли, врачи говорят, что в тарелке должно быть треть мяса и птицы, либо рыбы, либо морских гадов, ещё треть хлеба и ещё треть зелени, и всё это должно запиваться утром молоком, а вечером разбавленным вином. Тогда прожить можно очень долго, сохранить зубы и не страдать от больного желудка. -Да? А я сейчас согласен и на тарелку всю в одном только мясе, - Отвечал люсс, - И пускай после этого живот болит сколько угодно.       Они уселись у костра и Тиль снова запалил огонь. Вообще, Малдуину не хотелось делиться своими богатыми припасами с этим неотёсанным головорезом, но перед Богом стало как-то стыдно: он Тилю всё же жизнью обязан, ну или, по меньшей мере, ослом. Так что Малдуин честно выложил на общий стол хорошую финиковую халву, совсем, правда, затвердевшую от холода, сушёные фрукты в сахаре и копчёную телятину, нарезанную длинными полосками. Тиль же сварил грубой полбы на воде и нашёл в мешке сухари с какими-то травами и пахучий твёрдый козий сыр. Ели оба охотно и молча, как бывает только в горах, в холоде, да после трудного дня в пути; правда, Малдуин ел бронзовой ложкой и двузубой вилкой, и с неприязнью косился на спутника, который принимал пищу руками и при помощи зверского вида ножа, а кашу так и вовсе разом опрокинул из миски в рот.       Кальды, из которых родом был Малдуин, и люссы, на самом деле, друг-друга не выносили и при их встрече часто начиналась ссора и драка; народы эти разделяла история, полная кровавых войн и немыслимых жестокостей, однако в таких местах, как Ганимеи, человек-человеку брат, какого бы роду и народу вы не были. -Тебе какие нравятся девушки: с большой грудью или с маленькой? - Спросил Тиль безо всякой на то причины, когда оба улеглись на походные лежанки, укрывшись своими дорожными плащами. -Я, право, не имею готового ответа… - Пробормотал смущённый Малдуин, - Как-то в отношении дам обхожусь критериями другого рода, знаете ли… Но, раз уж спросили, то питаю слабость к девушкам, которые хорошо поют и носят косы.       Тиль вздохнул и стал ковыряться в ногтях куском железной проволоки. -Когда вернусь домой, в Гюрлин, то первым делом съем огромную ржаную ковригу, ещё горячую, потому что уже с полгода не ел нормального хлеба и уже во сне его вижу; после выпью с бочонок козьего молока и потискаю хорошую наливную грудь. -И у вас, видится мне, добраться до дома и осуществить все свои планы много больше шансов, чем у меня. -Это точно. - Хмыкнул Тиль, - Ты знаешь, что у тебя скоро начнут выпадать зубы? -Как!? -У тебя мелкая сыпь на руках, с которой начинается цинга. Завтра как будешь идти, срывай пихтовые иглы и ешь. - Он глянул на Малдуина, - Ты тут вообще что делаешь, один, да без оружия, да без подготовки? Я и то, будь моя воля, в Ганимеи ни за что бы не пошёл.       Вопрос был справедлив, и взгляд Тиля говорил о том, что он подозревает Малдуина в слабоумии. -Закончил обучение языкам в Орфиде и пришла пора возвращаться на запад, в родную Пенатолу. - Малдуин отвечал честно, - Но не успел дождаться весны, когда море станет поспокойнее, так что пришлось пешком через горы. А вы? Пелемарк так далеко отсюда, зачем понадобилось идти через пол-материка в столь недобрые места? -Судьба-злодейка. - Кратко ответил Тиль. -Судя по ранам и знанию оружия, она и впрямь к вам неласкова. -Хотел я когда-то стать строителем кораблей, но вместо этого угодил на каторгу на оловянный рудник, и после этого как-то всё не задалось и пошло наперекосяк. - Судя по всему, он не жаловался на нелёгкую судьбу, потому что говорил с равнодушием, - А ты, значит, учёный?       Заговорили, как водится, о Боге, жизни и разных отвлечённых вещах. -По мне, так всякая духовность это выдумка. - Ответил Тиль на вопрос Малдуина о том, что он вообще о мире думает, - Выдумана она разными слабыми и убогими, которые попросту завидуют сильным. Слабый и рад бы пить, гулять и веселиться, но позволить себе этого не может по какой-то причине: и живот много не вмещает, и от пива гудит голова, и женщины к нему холодны. Вот и выдумывает себе какую-то там праведность. - Подумав, добавил, - Коль мне здесь, в миру не удалось повеселиться, то отыграюсь на том свете; и вообще, это не я слабак, это просто вы грешники. -А коли так, то что же есть счастье? - Спросил Малдуин возмущённый и оскорблённый столь животной философией. -Хорошо поесть, хорошо поспать, хорошо погулять. -Но этого же мало! -Повзрослеешь - поймёшь. - Отвечал Тиль всё также невозмутимо, и больше от него никаких изложений своего миропонимания было не добиться. -А я считаю так: самое важное это смирение. Это такое устроение ума, когда ты знаешь своё место, других не судишь, обиды прощаешь и ясно видишь, что и ты слаб и можешь причинить зло, и прочие люди тоже.       Потом оба замолчали. Снаружи стояла холодная осенняя ночь, пахло уже не прелой сыростью, а снегом, и темнело совсем рано. Однако тут, у входа в пещеру, горел большой костёр, давая хороший жар. Оба путника плотно поели, в честь встречи позволив себе большую трату провианта, чем обычно, а Малдуин наконец ощущал себя в безопасности: Тиль был вооружён до зубов, силён как росомаха, а главное, всегда так спокоен и флегматичен, будто занимался пешей прогулкой, а не пребывал в самых лютых местах материка. Было уютно, так, что Малдуин сам удивлялся. Тяготы горного пути сильно убавили его притязательность ко всякого рода комфорту, так что нынешнее положение его вполне устраивало. -Меня, вообще-то, ждёт дома девушка. - Проговорил Малдуин, и тут же позволил себе пооткровенничать, внезапно потеплев к своему молчаливому собеседнику, потому что тот не выказывал никакой склонности язвить и насмехаться, - Ну, как ждёт - её отец большой человек, строит замки на западе страны, и к дочери никого без образования не пускает. Да и она сама от меня не в восторге, не самый я видный из женихов… Может, если овладею мечом, конной ездой стану физически крепче, то удастся её покорить? -Может и помочь. - Ответил Тиль, но распространяться не стал, видимо, совершенно не поняв, что сложного может быть в том, чтобы привлечь женское внимание.       Оба замолчали и думали о своём; снаружи подвывал ветер, где-то журчал ручей да сопели и вздыхали ослы, которые улеглись на лапнике у входа и были укрыты попонами. -Великана мы не звали, Великана не хотели, Но мы сильно нашумели, Великан стоит у двери. - Тихо проговорил Тиль.       У Малдуина мурашки по коже пробежали. -Прошу прощения, что за странные и тревожные стихи вы бормочете? -Это считалка; её повторяют шёпотом дети в Югополье, когда с гор спускается орда людоедов и великанов. Я как-то услышал её в сёлах предгорья, да так и не могу забыть.       Оба ещё полежали молча, а потом заснули.

***

      В путь двинулись рано утром. Оно выдалось неприветливым, холодным и тёмным, даром что ветер вскоре успокоился. Окрест стояли исполинские зябкие горы, которым, казалось, нет ни конца ни краю; их вершины тонули в серых облаках, а склоны и низины поросли густыми дремучими лесами из пихт, елей и сосен. Прежде эти виды наводили на Малдуина уныние, но в компании крепкого вояки он стал чувствовать себя куда как лучше и даже начал любоваться хмурыми пейзажами окрест.       Тиль мог два часа молчать, а потом вдруг произносил речь о том, что свинец, мол, недооцененный металл, и у него большое будущее в самых разных ремёслах, или рассуждал о том, что народы, которые не едят сыра, обречены быть завоёваны народами, употреблящими сыр, дескать, в нём заключена великая сила. Малдуин открыто над ним посмеивался, но Тилль не понимал иронии; он то смешил, то раздражал, то удивлял юношу, но больше злил и вызывал неприятие. Грубый мужлан-мордоворот, чуждый не только просвещению, но и простой нравственности, живущий одним только звериным началом, и скорее бы уже спуститься в долины и расстаться с ним навсегда.       На поляне пихтового леса, куда путники добрались к полудню, царил сущий разгром, кровавое побоище: тела лежали тут и там, страшно изуродованные и переломанные, с выдернутыми руками и ногами; их погубила такая страшная сила, что можно было подумать, что они попали под камнепад или встретили матёрого медведя-людоеда. Один погибший и вовсе повис на ветвях старой высохшей пихты, но не от того, что пытался там укрыться, а потому что его подбросили вверх. Четырёхколёсная телега лежала в стороне на боку, будто её кто-то легко отшвырнул, как игрушечную; запряжённые в неё два осла также погибли и уже были до костей съедены грифами. -Я и впрямь не знаток гор, но что-то подсказывает мне, что это сделали не волки. - Проговорил Малдуин, делая невозмутимый вид, хотя на деле ему стало дурно, - И если вы, Тиль, знаете какой-то более обходной путь, то честное слово, я был бы рад им воспользоваться.       Теперь он был готов отдать уже что угодно, чтобы очутиться на юге двумя неделями ранее и переменить своё решение идти горами. -Это сатир. - Кратко сказал Тиль, осматриваясь. -Ха! Бросьте, я, конечно, во всякое теперь готов поверить, но это уже чересчур… -Дружище, если я в чём разбираюсь, так это в сатирах. Уж поверь мне, это он. - Парень подошёл к пихте и снял с её коры клочок рыжеватой шерсти, жёсткой, словно проволока, - Ты глянь, чесался спиной после бойни, как лось.       Уверенность Малдуина в том, что сатиров не существует, иссякала, как вода, набранная в ладони. Он тут же понял, что не видал настоящего мира, укрывшись в надёжных стенах родного города Роддетоля за многие десятки лиг от беспокойных земель востока. -И как нам теперь быть? -Затем и я тут. Охочусь за этим поганцем уже не весть сколько лет. Неужто я по доброй воле пошёл бы в эти треклятые горы? Помолчав, Тиль вдруг сказал: -Послушай, дружище, ты можешь мне помочь. Давай услуга за услугу, коли я спас тебя от волков? У Малдуина сразу же закралось предчувствие, что лучше уж ему было самому разбираться с волками, чем в силу долга делать то, о чём его сейчас попросит Тилль. -Знаешь, какая самая большая слабость сатира? -Бабкины сказки и суеверия гласят, что они обожают игру в загадки. -Твои бабки и сказки правы: сатира загадки пьянят больше, чем соль лося, мёд медведя и девчонку похвала её глазкам. Но этот поганец ко мне не пойдёт, боится, а вот ты для него новое лицо и с тобой он будет рад сыграть. Кроме того, ты парень образованный, а сатиру это очень понравится.       Малдуин из всего сказанного был согласен только с последней фразой. Только теперь он окончательно понял, что ни одна девушка не стоит того, чтобы подвергать себя таким вот опасностям, однако, кажется, теперь было поздно. -А нельзя ли забыть про него и просто пойти дальше? - Он как мог сохранял невозмутимый тон, - Чай, пронесёт. Да и как быть, если он вдруг на меня нападёт? -Делать нечего. - Пожал плечами Тиль, - Я ещё долго буду тут его преследовать, а пойдёшь дальше один - он тебя нагонит. Легче его прибить, а один я не справлюсь. Малдуин тяжко вздохнул. -На живца, стало быть? -Выходит, что так. - И, поняв, наконец, что Малдуин трусит и увидев, как у него трясутся коленки, добавил, - Не боись, я буду поблизости и убью его, едва он забудется и окажется увлечён игрой.                         ***       Малдуин вопил, звал на помощь и даже запалил костёр, чтобы привлечь внимание, вместе с тем искренне надеясь, что сатир распознает засаду и не придёт. Ждать пришлось около получаса: из-за громадного валуна, который местные людоеды расписали какой-то похабщиной и языческими знаками, выглянуло примечательное существо. Сперва его можно было принять за человека, но лишь по ошибке; он больше походил на карикатурного беса со злым лицом, двумя витыми рогами на кудрявой голове и сильными козлиными лапами вместо ног; был он полностью гол, а тело его жилистым и играло крепкими мускулами. -Знаешь, каков закон жизни всех сатиров? - Обратился он к Малдуину, осторожно оглядываясь по сторонам и водя нелепыми коровьими ушами, - Я тебе скажу, хотя это и великая тайна; но раз уж живым тебе теперь не уйти, то можно. -И что же это за закон? - У Малдуина от страха тряслись поджилки, но говорил он почему-то спокойно, невозмутимо.       Сатир наклонился и шепнул ему на самое ухо: -Не живи и другим жить не давай. -Тоже мне мудрость! - Отмахнулся Малдуин, - Да среди нас, людей, каждый второй так и живёт. -Этому вы у нас хорошо выучились. У вас, у людей, на этом всё и построено: если кто-то днём поучает народ целомудрию, то будь уверен - запершись ночью в своей спальне, он блудит так, как не во всяком борделе найдёшь.       Сатир уселся напротив него и протянул вперёд свои косматые козлиные лапы с раздвоенными копытами. Он был весь волосатый, в жёстких кудрях; на шее висела на кожаном шнурке флейта и цепочка с человеческими и звериными зубами; тут и там кожу чертили шрамы от клинков и когтей. От него сильно пахло как от дикого зверя: терпкий запах шерсти и пота. -На всяком месте можно стать человеком, а можно и озвереть. Да-а, видал я свинопасов, мудрых, как змеи, и воинов, кротких, как голуби; видал я богатых торговцев, которые хирели от печали среди золота, и царей, наивных, как младенцы. - Он посмеялся, затем вдруг подался вперёд, посмотрел Малдуину в глаза и спросил полушёпотом, - Тебя Тиль сюда подослал, да? -Не знаю я никакого Тиля и знать не хочу! - Воскликнул Малдуин плаксиво, - У меня теперь одна мечта - выбраться из этих гор и никогда их больше не видеть; я уже сто раз раскаялся, что сюда пошёл.       От сатира исходил такой дух древней злобы, смерти и порочности, что становилось дурно; человек испытывал рядом с ним первобытный звериный ужас перед тем злом, которое гораздо хуже хищных зверей или разбушевавшейся стихии. Это было такое первопричинное зло, которое существовало ещё во времена ледяных эпох, задолго до рождения рода людского, когда даже трава ещё не взошла на голой земле. -Хе-хе, это ты верно сделал, что раскаялся. - Тут сатир стал задумчив, помолчал и произнёс наконец: -Есть один парень, молодой рубака, родом из города Гюрлин, который находится очень далеко на запад отсюда… Премерзкое место, доложу я вам, этот Гюрлин: зимой тепло, летом холодно, постоянные дожди, туманы, а окрест лишь поля да серые валуны. А звали того юнца Тилем. Он тут же воздел руки к небу и взвыл: -О-о-о, будь же проклят тот день, когда я его повстречал! Он нанёс мне большое оскорбление, которое я не могу забыть и по сей день. -Обидчивость - грех. -Знаю, знаю… Но он спас от самоутопления одного человека, которого я почти довёл до смерти, регулярно давая ему всяческие советы и поучения. Раз мать родила, значит, надо жить - так сказал тогда Тиль, - Рожу сатира снова перекосило, так, будто слова Тиля причинили ему телесну. боль, - Ты только представь! Это ж надо до такого додуматься! -Ну а я, не будь дурак, так просто добычу отпускать не хотел и заявился к ним. Там и предложил свою обычную ставку: играем в загадки, побеждаю я - забираю купца, побеждает Тиль - получает мою голову. И что бы вы думали? Тиль выиграл! Этот болван, дикарь, вандал и белобрысая обезьяна выиграла в загадки у меня! Меня! Затем чуть остыл: -Ну я-то, как полагается, его обманул и бросился бежать… Сбежать-то я тогда сбежал, но с тех пор Тиль, связанный со мной клятвой, преследует меня и моих братьев по миру. И многих уже сгубил, - что, впрочем, их проблемы и меня не заботят, - но успокоится-то он только тогда, когда убьёт меня. -Интересная история. А если я тебе предложу сыграть в загадки? Примешь мои условия? Сатир не смог скрыть азарта и весь просиял. -Что за условия? -Побеждаю - отпускаешь меня восвояси, проигрываю… -И твоя душа - моя. -Идёт. -Ну, начнём. - Сатир размял руки, словно перед дракой, и спросил, - Одного отца, одной матери, а ни тому, ни другому не сын? Малдуин помолчал сперва, а после осторожно спросил: -Дочь? Людоед тут же заулыбался и закивал: -Хорошо начали, юнец! Давай тогда свою загадку, и посложнее, потому что меня может оскорбить слишком простая. -Хорошо, хорошо… - Для Малдуина дело осложнялось тем, что ему было очень страшно, так, что даже руки дрожали. Мысли путались и казались вязкими и неуклюжими, однако с великим трудом он всё же вспомнил: -Не дерево, а с листьями, Не рубашка, а сшита, Не растение, а с корешками, Не человек, а с умом. -Книга. - Ответил сатир презрительно и почти сразу же. Расчёт Малдуина не оправдался; он знал, что сатиры не имели книг, а всю свою мудрость получали с рождением в крови. -Книги - великая сила. - Сказал сатир, - Через них можно обустроить всё обчество так, как тебе нужно. Я вот на будущее думаю написать такую книгу, которая отучит людей помогать беднякам. Обеднел, мол, очутился на улице - ну и сам дурак, голодай да помирай. Это главное, понимаешь? Странноприимство - на этом стоит человечество; отними сострадание к сирым и убогим - и человек станет зверем. Город, который стал гнать от своего порога нищего, вдову и сироту, обречён на смерть, лютую, страшную - запомни это, юный Малдуин, раз и навсегда запомни. Увидел, что в твоих местах обижают слабых и не терпят за это наказания на суде? Беги оттуда со всех ног, будто эта страна зачумлена. Впрочем, мы отвлеклись, теперь загадки... Он вздохнул, накрутил на палец кудри на груди и спросил: -Идёт волк с охоты, а лисица его спрашивает: что поймал? А волк отвечает: что я поймал – то выбросил, а что не поймал – то при мне. Малдуин крепко задумался; несколько раз он готов был уже дать ответ, но снова и снова останавливал себя. Сатир же злорадно скалился и ему уже явно не терпелось до победы. Вдруг на шею юноше села сонная осенняя муха; тот прихлопнул её и тут же понял: -Вши! Вот дела, вшей если зверь ловит, то выбрасывает, а если нет, то остаются на нём! -Ну, додумался, ну, хитёр… - Сатир не смог сдержать досады и восторга одновременно, даже копытами задрыгал, - Что же, эта игра становится всё более занятной! До чего хорошо встретить человека с умом и образованием, а уж в этой глухомани ты и подавно на вес золота. А ну, давай свою загадку. Малдуин украдкой осмотрелся: на деле его запас загадок был отнюдь невелик, самому их выдумывать было трудно от стража, а Тиля нигде не видать. Страшная мысль пришла Малдуину в голову: а не оставил ли его тут люсс, чтобы самому сбежать, пока этот демон будет развлекаться загадками? -Золото я, но меня не сковать, Янтарь, что не спрятан под морем, На царских пирах и в дремучем лесу, Я свадьбы веселье и утешение в горе. Малдуину самому эта загадка казалась весьма простой и очевидной, однако сатира она привела в немалое замешательство и он долго думал, прежде, чем спросить: -Это мёд? -Мёд, мёд. - Проворчал раздосадованный Малдуин. -Ха! Я и сам, признаться, любитель до дикого горького медку из каштанового дупла… Люди говорят, что мёд - это даже не земной плод, а то пчёлы случайно вылетели из рая и поселились тут, на грешной земле. И про инжир на юге тоже так говорят. Он вдруг прищурился и спросил: -А девчонка у тебя есть? -Тебе-то какое дело? -Да я так, дать совет от доброй души. - Оскалился сатир. -Знаем мы твои советы. Тебя слушать - дорога в могилу. -А ты что, думаешь впечатлить свою бабу это х**нёй? Образованье, ум, почётный чин на службе… - Он махнул рукой, - Забудь про это. Ты - ничто. Её добиваются мужчины и помаститее твоего, там такие жеребцы - ой-ёй, да ей много из кого выбирать. -Да замолкни ты уже. - Проворчал Малдуин; на душе стало паршиво, как никогда раньше, словно сатир вскрыл в ней какую-то ранку, которая теперь кровоточила и болела. - Раз пришёл в загадки играть, то вот, слушай: Рубашка, а из шёлка не сшить, Одёжка, а в холод не согреет, Стих, а все буквы одни и те же, Сегодня обуза, а завтра спаситель, Строй, где первый как и последний. Что это? -Кольчуга. - Ответил сатир спустя минуту, - Правда, от меня-то она едва ли спасёт: порву голыми пальцами. Ну, а ты теперь держись. Он прикрыл глаза и медленно, скрипучим голосом заговорил: -Царь и пахарь, стар и млад, Дева, плотник и солдат, Всем он мера, суд и спрос, Кто дорос и не дорос. Он и радость, он и крах, Бедным отдых, славным страх. Нежеланный вечный дом, Там как ночью, так и днём. Что это? Как не ломал голову Малдуин, но ответа найти не мог. Прошла минута, другая, он запаниковал и губы его затряслись от страха, а сатир напоказ поигрывал костяшками и улыбался. Лишь теперь Малдуин сполна ощутил дыхание смерти, настоящее, ледяное, безысходное, и приготовился уже назвать ответ, который казался ему самым верным. Тиль вылетел из рощи с копьём наперевес и с налёту вонзил его сатиру в грудь, да так, что прошиб насквозь, до самой середины древка. Сатир, однако, молниеносно сам махнул лапой; от удара Тиль отлетел в сторону, словно игрушка, и свалился где-то в кустарнике. Сатир переломил копьё, вырвал его из своей груди и отбросил прочь. -Проклятый Тиль! - Взвыл он в ярости и страхе, - Да как же ты мне надоел! Ловушка, подлость, обман! Но люсс был снова готов к бою; они немедля сцепились в драке: сатир бил своими могучими руками, а Тиль дрался булавой. Он треснул демона по колену и по хребту, но сатир пнул его и отправил вниз со склона, только ветви затрещали. Сатир же развернулся к Малдуину и ткнул в него волосатым пальцем. -Ты, обманщик! - Прорычал он, - Убью белобрысого гада - и займусь тобой; ох и покричишь ты, ох и шкуру спущу как надо! Стой тут, никуда не уходи. Затем следом съехал на копытах по склону, цепляясь за деревья, и очутился в сырой берёзовой роще; однако Тилля нигде не было. -Прячься, прячься, всё равно найду… Не так уж ты и силён, как я опасался, так что когда я тебя прибью, то пойду губить души вовсю, и никто мне уже не помешает. Хватит, вот уже пять лет ты меня мучаешь, теперь-то пора с этим кончать. Малдуин не знал, что ему делать. Бежать? Глупо, выиграет он от силы минут десять. Помочь Тилю? Нечем ему помочь, при себе ни меча ни топора, да и сил для драки ему, худощавому сутулому юноше, маловато. Сатир внизу искал своего противника и бормотал басом: -Гибнет свет, плодится мрак, Кто был друг тот станет враг, Меркнет солнце из-за туч, Гаснет в них последний луч... Петля из прочной конопляной верёвки упала ему на шею, и Тиль сильным рывком бросил демона наземь; тот забился и голыми руками разорвал аркан, который мог бы удержать и взрослого быка. Малдуин, впрочем, мог только дивиться силе люсса: будь тот послабее, не таким тверезым, то уже давно бы помер, после второго удара. Едва сатир, ругаясь, встал на ноги, Тиль треснул его по лбу своей пернатой булавой, да так, что горы отозвались эхом. Такой удар, верно, мог бы свалить и быка, но сатир лишь покачнулся, смахнул с рожи кровь и снова бросился в бой, круша на пути молодые берёзки, будто бык, так, что щепки летели. Ему удалось выхватить у Тиля булаву и тут же легко сломать её о колено, как ветку; острые когти распороли стёганую куртку из многих слоёв льна, крепкую, как дуб, а следом и рассекли саму плоть. Может, сатир и убил бы Тиля тотчас, но на него налетел сзади подоспевший Малдуин и повис на шее, вопя что есть мочи в жёсткую волосатую шкуру. Юношей в тот момент двигала не храбрость, а отчаяние, ярость и обида на этого беса. Сатир снова стал люто браниться, схватил наглого юнца за шиворот, крутанул его, как котёнка, да швырнул вверх, выше берёз. Краткий полёт - и Малдуин свалился на кроны, ломая собою ветви, пока не упал в лужу поодаль. Тиль тем временем задыхаясь и с перекошенным от боли лицом, но всё же успел обнажить свой меч, и теперь заклятые враги кружили среди берёзок, как два хищных зверя, глядя друг-другу в глаза и выжидая момент. -Что, не живётся тебе спокойно? - Прорычал сатир жутким голосом, - Здорово я с тобой помучался, парень ты крепкий, упёртый, что есть то есть. Я и недобрых людей на тебя натравливал, и камни в горах толкал на голову, и договаривался с великанами, чтобы они тебя убили, а ты живёшь и живёшь. Но клятва должна быть наконец разрешена. Бросок - и меч кольнул сатира в бедро; а тому уже и так тяжко, копыта проваливаются в болотца, лужи и ямы, сваливаются с кочек. Он всё более вяз и терял силы, и острый стальной клинок наносил ему одну рану за другой. Вот сатир упал на колени и попытался защититься от удара рукой, но вмиг её лишился, а следом Тиль взялся за меч обеими руками и могучим ударом с криком отсёк демону голову. Потом уронил свой клинок и сам завалился на спину, прямо на сырой мох. Над ущельем стала тишина, только жалобно кричала на склонах какая-то птица да журчали ручьи, бегущие с вершин. Тилль полежал какое-то время, слабо шевелясь, потом поднялся на ноги и ещё с минуту стоял, опершись о колени и тяжело дышал. -Жив? - Спросил он хрипло у Малдуина, когда тот подошёл. -Жив. Скорее, страшно, чем больно; во всяком случае, уж точно легче чем тебе. - Малдуин ощупал себя и понял, что отделался ушибами и ссадинами. - Но полетал, конечно, знатно. -Да я не про это. Сатир может таких гадостей наговорить, что потом жизнь станет не мила. И Тиль тут же понял, глянув Малдуину в глаза, что не ошибся. -Врал он всё. Уж поверь, слыхал я их россказни вдоволь, и ничего не сбылось. -Теперь уж никому ничего не наговорит. - Махнул рукой Малдуин, - Ладно, пошли наверх. Придётся тебе найти силы для подъёма - я тебя при всём желании на себе не потащу, а у меня и желания нет. -Хуже бывало. Одним декабрём чуть не помер от жара и боли в горле, когда хорошо продуло в полях, вот это была песня. С трудом они поднялись на тропу и стали собираться. После смерти сатира, казалось, сама природа вокруг стала как-то спокойнее: небо посветлело, сквозь свинцовые облака засияло зябкое солнце, пихтовые леса перестали шуметь, загомонили какие-то птицы, и даже ослы успокоились и вновь стали послушны хозяевам. -Ты молодец, конечно, дрался так, что моё почтение. - Заметил Малдуин и был искренен, - И, что радует лично меня, свой воинский талант ты пускаешь не на убийство других людей, а на благое дело. Я тебе больше скажу: люди праведные, в Бога верующие, все говорят, что есть две величайшие добродетели, доступные человеку. Первая - спасти другую душу от самоубийства, вторая - убить сатира. Ты сделал обе. -Значит, я теперь святоша. - Фыркнул Тиль и в своём стиле посвятотатствовал, - Надеюсь, в раю будет много хлеба, молока и женских грудей. Он за волосы повесил уродливую голову сатира к поклаже, затем сел на старую поваленную пихту, откупорил пузатую бутыль из толстого зелёного стекла и жадно к ней приложился, словно выброшенный на берег моряк, наконец добравшийся до свежей пресной воды. Руки у него тряслись, из-под рукава текла кровь, соломенные волосы все сбились и намокли от пота, а напиток бежал по подбородку и на грудь. -Ты сам как теперь? Дойти-то сможешь? Тебе бы отлежаться с неделю, куда таким поломанным да в дорогу... Тиль снова ничего не ответил, только отдал бутыль Малдуину; от неё стоял дух мёда с имбирём, да такой ядрёный, что ослы воротили морды, а у юноши запылало в носу. Когда же Малдуин отпил немного, то всё внутри обожгло жаром и запылало, однако же на душе сразу стало легче. -Тут уже первые пороги, горы кончаются, дальше нам вместе нельзя. - Сказал наконец люсс. -Отчего же? Дойдём до Руна вдоль холмов, ты спустишься на плоту на север, а я домой, через землю Абен и хребет. -В Абене и землях окрест люссов не любят; узнают во мне жителя Пелемарка - посадят на цепь и затребуют на родине выкуп. Малдуин признал, что он прав. Потом вдруг вспомнил и спросил: -Тиль? -Что? -Последняя загадка! Я так и не смог её разгадать, и сейчас не знаю. Бедным отдых, славным страх… Как там было-то? Тиль пожал плечами: -Все на ней и ломают копья. В мудрёных городах вроде Орфиды, Гевуи и Плетогена собираются, я слыхал, целые советы учёных мужей с тем только, чтобы найти ей ответ, и, кажется, до сих пор у них не получилось. А здесь нужно спросить не высокоумного арифметиста, а самого что ни на есть простого хлебопашца, который и грамоте-то не обучен. - Затем Тиль посмотрел на Малдуина, невесело усмехнулся и сказал, - Это гроб. Он неловко встал на ноги, поднял свой дурацкий колпак, отсалютовал им, затем надел на голову. -Ну, бывай. - Сказал Малдуин. Почему-то у него вдруг встал ком в горле и чуть ли не слёзы из глаз полились; всякое презрение и высокомерие к Тиллю испарились и сменились глубокой благодарностью и уважением. -И ты. - Сказал Тилль, - Ступай осторожно. Дальше на запад должно быть уже спокойнее. Осла продам на первом постоялом дворе в Топольнике, и дальше на коне уже быстро доберусь, дней за двадцать. И, морщась и скрипя зубами от боли в разбитом боку и ранах, он неуклюже заковылял со своим ослом прочь по тропе куда-то на север. Малдуин ещё долго стоял и смотрел ему вслед, даже когда Тилль скрылся вдали за холмами. Стал падать большими хлопьями первый ноябрьский снег.