Привычки

Салим догадывался, что просто не будет. Солдаты, разместившиеся по разные баррикады родных государств, занятых в войне, пропасть в десяток лет между ними и языковой барьер, напоминающий о себе в самые критические моменты — это было о них. Список не большой, но тем не менее внушительный, надо отметить. И список этот можно было без жалости вырвать из блокнота, смять в комок и поджечь зажигалкой, потому как отраженные в нем пункты совершенно меркли по сравнению с главным моментом, которого надо было ужасаться и о котором следовало вовремя подумать, но Салим не подумал. Менталитет. Вернее, сперва он решил, что дело именно в менталитете. Причем даже не с религиозной точки зрения: он молился, но не по расписанным ежедневно часам, они спокойно питались бараниной и курятиной (а еще в рацион Джейсона внезапно проникли ладно что овощи, но даже еще и крупы), к большой радости все еще Джейсона он позволял себе выпить бутылку пива и не только. Мусульманин без фанатических пристрастий и весьма поверхностный христианин в этом плане уживались прекрасно. Салим понимал, что причина крылась в другом. Они разные, потому что у них разные привычки: обычаи, воспитание (или его отсутствие), ценности; эти серьезные штуки обладали противоположной полярностью и, вопреки ожидаемым законам физики, не притягивались, а отталкивались друг от друга еще сильнее и рьянее, чем обычные плюс и плюс. Или минус и минус, когда дело доходило до ссор. Было непросто. Американцы непростые. Проблема востока-запада оказалась ничуть не такой же преувеличенной, как в глупых кино. А даже хуже! Джейсон был непривычный во всех проявлениях своих манер и убеждений. Ему не нравилось вести быт — пожалуй, как и многим другим американским мужчинам, особенно обладающим заботливыми женами, и здесь Салим мог его понять. Он тоже мог быть таким, если бы не стремился по-человечески к справедливости и не воспитывал сына и держал хозяйство в одиночку вот уже несколько лет. Но Джейсон просто не напрягался. Его не волновал бардак, или разбросанный мусор, или грязная посуда, или пустой холодильник, когда Салим задерживался на работе, и тогда он без малейшей идеи возмутиться ужинал хлопьями или варил макароны с сыром, а потом предлагал Салиму, но тот отказывался и брался готовить что-то посерьезнее простых углеводов с жирами. Джейсон спокойно мог надеть мятое или даже непостиранное, а еще брал в руки утюг и усердно гладил рубашку Салима, если тот забывал сделать это сам, но уже был занят утренними приготовлениями к работе и не успевал. Джейсон почему-то предугадывал каждое нервное утро, когда Салиму требовалась небольшая помощь в сборах (он никогда о ней не просил, ведь считал виноватым в собственных неудобствах исключительно себя), и вставал с кровати пораньше, чтобы в четыре руки завершить все ритуалы подготовки к рабочему дню. Джейсон не любил заниматься делами по хозяйству, физически на работе он уставал сильнее, чем Салим, занятый умственным трудом, но если тот перерабатывал, засиживался за отчетами и приходил домой совсем никакой, Джейсон потихоньку и невидимо наводил порядок везде, где нужно. Зато выходные — это святое. Салиму, который за буднюю неделю бывал только дома, на работе, в транспорте и в магазине, во внезапном приливе сил хотелось впечатлений, посмотреть Лондон, прогуляться, посетить интересные места. Джейсону хотелось спать до обеда, а потом уткнуться в телевизор на диване с пивом и неизменно пытаться завалить Салима рядом с собой, сливаясь с ним в симбиозе до боли неудобных, но таких уютных поз. Когда они смотрели американские ситкомы, юмор был несмешной, а когда английские комедии, то юмора никто из них просто не понимал, в этом они точно оказались похожи. Но если на выходных Салим договаривался повидаться с сыном и звал (всегда) Джейсона с ними, тот никогда не отказывался, не жаловался, что устал и хочет спокойно провести уикенд в постели, и с искренней охотой поддерживал любую затею. Пикник в парке, экскурсия на двухэтажном автобусе, поход в музей-галерею или что на этот раз для них придумал Зейн — Джейсону было весело и легко проводить с ними время, хотя по возвращении домой поздно вечером он сваливался спать почти сразу. Еще Джейсону не нравился запах сигарет. Он был резким человеком, не сходящееся с ним мнение других людей редко выдерживало его конкуренцию, и о своем недовольстве он говорил прямо. Это Салим в нем уважал ровно до третьего раза, когда Джейсон просто вытащил из его рта сигарету и разломал ее. Он вечно ворчал, что курение убивает, и Салим не возражал, понимая, что Джейсону гораздо лучше известно, чем человек способен по глупости слепо пожертвовать только из-за вредных привычек. Джейсон откровенно ненавидел запах сигарет, но когда Салиму было тяжело и плохо после ссоры с сыном или обидного конфликта с белым населением буквально в соседнем квартале, когда Салим просыпался с глухим вскриком от нового кошмара или допоздна разгребал большую проблему с работы, Джейсон садился совсем рядом, что его футболка начинала пахнуть табаком, ни слова не говорил про пресловутый рак и ждал, пока Салим докурит вторую или третью. Если Салиму было нужно взбодриться во время написания отчета в третьем часу ночи, но отвлекаться был не лучший вариант, Джейсон открывал окно, чтобы Салим мог курить прямо на кухне, не отрываясь от экрана ноутбука, и заваривал ему крепкий чай. Чай Джейсон, кстати, не любил, и они по этому поводу в шутку (в шутку — так надеялся Салим) ругались. А Салим был ценителем чая: добывал самые разнообразные травы и ягоды, иногда делал заварки сам, иногда покупал готовые наборы, даже приучился в особых случаях пить с молоком, но чаще всего его любимая кружка (вторая по степени любимости, первую Джейсон уже кокнул) наполнялась обыкновенным цейлонским чаем. Настолько крепким и выстоянным, что можно было позавидовать, но, возможно, именно поэтому Салиму удавалось так много и продуктивно работать, хотя Джейсон его трудоголизм не поощрял. По сравнению с этим чаем обычный кофе без ничего был просто водичкой. После кружки Джейсон, совсем вымотанный, все равно спокойно мог заснуть на диване или в кресле на долгие часы, а когда ему по-настоящему требовалось взбодриться, кофе совершенно не исправлял ситуацию, он страдал и тер глаза и виски, и Салим каждый раз предлагал чай — и каждый раз Джейсон с кривой улыбкой отказывался. Это какой-то парадокс: предлагать человеку, которого очень хорошо знаешь, то, от чего он стопроцентно откажется. Но надежд на неожиданное изменение привычки Салим не питал, ему лишь важно было показать, что он готов предложить помощь и разделить беду. Джейсон пил свой кофе, после которого начинал зевать едва ли не усерднее, и если видел, что Салим не занят и не слишком устал, с лучшим жалобным взглядом своего репертуара просил его о небольшом массаже, мол, на работе опять потянул мышцу. Салим не отказывался, конечно, отрывался от книги или от другого занятия, перетекал ближе к Джейсону, обхватывал сильными ладонями его плечи и принимался массировать удивительно правильными движениями, пока чуть недовольное шипение не превращалось в постанывания. Особенно хорошо Джейсону становилось, когда Салим переключался на поясницу, после чего его терпения больше не хватало надолго: он переворачивался лицом, требовал поцелуй и сам приступал к активным действиям, не давая шанса понять, почему они вдруг стали раздеваться. После такого неожиданного секса Джейсон, как ни странно, наконец получал долгожданный заряд энергии. Светился изнутри и предовольно ухмылялся, лелея Салима, помогал им привести себя в порядок и с чувством выполненного долга снова брался за дела, как будто у него открывалось второе дыхание. К черту бесполезный кофе. Для Салима это все было немного неловко. Скованному своим воспитанием и предыдущими (и единственными) отношениями с бывшей женой, да еще и замечающему, насколько разный у них с Джейсоном лимит сил в постели, ему пришлось достаточно долго работать над собой. И все ради того, чтобы достичь того же состояния раскрепощения, которым обладал молодой американец, не бывавший никогда раньше с мужчинами. Салиму было тяжело принять, что процесс, обязанный принести удовольствие обоим партнерам, причинял одному из них боль, и только благодаря терпеливым заверениям, что все нормально, он не бросал дело на полпути. Зато потом, стоило Джейсону в какой-то переломный момент стать очень громким, а взгляду его закатившихся глаз — ощутимо затуманиться, когда дрожь в конечностях усилилась до предела и было видно, насколько им теперь одновременно хорошо, Салим успокаивался и понимал, что немного болезненного терпения в начале стоило этого. Они оба были не совсем опытные (Джейсон хоть и читал и смотрел разное, такие знания еще нужно было приноровиться применить на практике), но успешно учились вместе. Салим много краснел и стеснялся, поначалу часто хотел выключить свет и натянуть одеяло, а Джейсон, его стройный, молодой и страшно красивый Джейсон, аккуратно и последовательно тренировал его любить как секс, так и собственное тело. Когда они кончали, Салим смотрел на расслабленное кайфующее лицо с глубокой благодарностью, а в ответ встречал взгляд, полный любви и понимания. А еще — явного желания пойти на второй заход. В общем, смириться со страстью Джейсона, дорвавшегося до искреннего тактильного наслаждения спустя годы юности сомнительного качества и военной службы, тоже было трудно. Конечно, не все было гладко, и они ругались. Не чаще, чем Салим бранился с бывшей женой, но и не так, чтобы ни у кого из них в конце концов не портилось настроение до невозвратной точки, обнуления которой приходилось ждать до следующего утра. К тому времени оба точно успокаивались и, успев обдумать случившееся, уже могли предложить друг другу компромиссы. Но повышать голос во время ссор Джейсон мог и, видимо, очень даже любил. Ему немного срывало крышу в эти моменты, и в словах, сказанных Салиму, было много необдуманной и неправдивой — по глазам Джейсона всегда было хорошо понятно, что на самом деле он так не думает — злобы. Салим пытался держать голову холодной, придерживаться фактов, но сгоряча тоже порой не мог сдержаться от пары ласковых. Зато утром, вместе занимаясь починкой ножки в сердцах откинутого стула, они по очереди извинялись — особенно Джейсон, которому было жутко стыдно, что отголоски дерьма из детства иногда брали над ним верх. Он никогда не углублялся в подробности, но Салиму не было нужно красочное описание прошлого, связанного с семьей, чтобы понять, что Джейсону пришлось несладко. Тот боялся стать похожим на своего отца, и Салим серьезно убеждал его, что Джейсон — прекрасный человек, раз способен замечать свои ошибки и работать над их исправлением. Джейсон верил. Но говорить не любил. Исповедь в сотнях футов под землей, вызванная страхом ожидаемой смерти, была чертовски жирным исключением в их взаимоотношениях. Джейсон не говорил про вампиров, не вспоминал пережитое и не делился своими переживаниями, плевать, обоснованными или нет, хотя временами задумчиво беспокойное выражение его лица ясно говорило, что ему не мешает выпустить скопившийся негатив. Но Джейсон уверенно, по привычке держал планку командира, на которого можно положиться и который вечно собран и ничего не боится, и в личной жизни тоже. Салим не настаивал. Джейсон точно не считал эмоции признаком слабости, он не из таких, но не давал им волю по своим соображениям, которые Салим уважал. Зато если с эмоциями необходимо было поработать Салиму, Джейсон был во всеоружии. Успокаивающе обнимал его и отказывался засыпать один, когда мутные сны посещали страшные воспоминания из храма. Готов был слушать про проблемы и неминуемо предлагал сразу несколько вариантов решения, иногда абсурдных и наивных. Салим знал, что может рассказать что угодно, и пользовался этим — бескорыстно, потому что Джейсон чувствовал себя прекрасно, важно, если помогал разгрузить психику. Джейсон был совсем другой, непривычный, со своими демонами и скелетами из шкафа, со своей жизнью, опытом, мировоззрением. Салим думал, что ему непросто с этим совладать и сжиться. На деле же он так привык к Джейсону, что понял, что проблема вовсе не в менталитете, да и проблемы этой вообще нет. Просто Джейсон особенный. Самый-самый лучший, с недостатками и хорошими сторонами. Бесконечно преданный, самоотверженный и пьющий кофе, от которого зевает. Салим вообще понял, что вся эта чушь про восток и запад ничего на белом свете не стоит, если ты любишь человека. У него есть с чем сравнить. Потому что теперь никто дома не разводит бардак и не варит на ужин макароны с сыром, а по утрам Салим не видит причин встать с кровати, но все равно встает, ведь умереть от голода из-за увольнения и безденежья — это не то, ради чего он выжил в аккадском храме. Салим не старается тщательно и аккуратно собираться на работу, и некому помочь погладить ему рубашку, и он в принципе теперь не пользуется утюгом, даже если на это есть время. Теперь Салим нарочно загрязняет свою квартиру сам — в разумных пределах, но чтобы не было очевидно, что в ней живет один-единственный чистоплотный человек. В выходной Салиму больше не нужно вести себя тихо до обеда, чтобы никого не разбудить, и он волен шуметь хоть сутки напролет, потому что тревожить ему некого. Он не смотрит американские ситкомы и английские комедии по телевизору и не ездит смотреть Лондон. Салим исправно видится с Зейном, потому что не вплетать в свою депрессию сына — последнее, на что ему хватает ума. Салим бросил курить, потому что ему разонравился запах сигарет. Заработавшись дома допоздна, он засыпает за столом, потому что никто не подбадривает его своим присутствием и не заваривает ему чай. Дома больше не пахнет кофе, и Салим покупает в ближайшем супермаркете самый простой черный чай в пакетиках. Ужасный на вкус, но большего ему не хочется. Салим подавлен и не находит ни сил, ни настроения, ни желания на мастурбацию, и даже дразнящие сны с любимым лицом в главной роли его не берут, только вызывают слезы, когда он просыпается. Никто же и не успокаивает его после кошмаров, Салиму некому пожаловаться на мелкие проблемы или серьезные душевные переживания. Салим не знает, что ему делать и как жить дальше. Он считал, что привыкнуть тяжело. Но гораздо тяжелее оказалось отвыкать.