Связь

Она до ужаса тактична. Когда я всеми возможными оговорками пытаюсь не выдать своих внутрисемейных конфликтов она спрашивает лишь одно: — В вашем переезде не всё так просто? — Да, — я выдыхаю и с души падает огромный камень. Она понимает и принимает мою позицию в отношении таких историй. Мне кажется, что её не задевают даже слова о том, что я не хочу рассказывать об этом именно ей. Тут тоже есть причина: я просто не могу рассказать ей про это, потому что для меня это слишком болезненно из-за того, насколько сильная у нас связь. Только она чувствует меня на всех уровнях. И на мои слова она говорит следующее: — Так может я договорюсь, чтобы ты завтра тут позанималась, чтобы тебе туда не ходить? Я смотрю на неё огромными глазами в которых блестят слёзы и не могу поверить в то, что она так переживает и заботится обо мне. — Спасибо, — хочется сказать очень многое, но я так и не решаюсь. А ещё очень хочется любого тактильного контакта, но на это тоже не хватает решимости. Я не хочу обнимать её или прижиматься к ней (ладно, хочу, но не так сильно), мне хочется просто взять её за руку. Мы останавливаемся и она звонит преподавателю, которая завтра первая приходит в музыкалку на занятия. — Здравствуйте! А во сколько у вас завтра начинается муз. литература утром? — я слышу ответ на другом конце. — А вы можете завтра открыть моей девочке? Она позаниматься придёт, — минутная пауза и она говорит, обращаясь ко мне. — Лена, к 11 подходи, — её о чём-то спрашивают и она говорит уже в трубку. — Лена Уварова. Помните такую девочку? — она смеётся и я вместе с ней. Она решает ещё несколько вопросов, которые связаны с тем, чтобы оставить меня в школе одну на некоторое время. Через несколько минут всё решается благополучно для меня. — Ну вот и всё. Завтра приходи, у меня всё равно уроков нет. Я всё ещё смотрю на неё огромными глазами и легонько вытираю слезу в уголке. Плакать перед ней мне хочется меньше всего. — Всё, иди, ты замёрзла, — я смотрю на неё уже с возмущением. — Нет уж, сказала, что провожу, значит — провожу, — я начинаю идти в нужную сторону. — Но ты замёрзла, — она снова смотрит с этой заботой, которая ломает все стены. — Ничего я не замёрзла, — я смотрю на неё. — Вы меня, конечно, извините, но кто бы говорил, — я намекаю на отсутствие у неё шапки. — Но у меня капюшон тёплый, — она словно оправдывается передо мной. — А у меня шапка тёплая, — я продолжаю идти. Она лишь вздыхает и ей не остаётся ничего кроме как пойти за мной. Ну что ж делать, если мой внутренний стержень проявляется в самый неподходящий для неё момент. Когда мы подходим к остановке тут же приезжает нужная ей маршрутка. — Успею я? — она словно меня спрашивает. — Успеете. Идите, — я легонько подталкиваю её в нужном направлении. Она вдруг лезет в карман, а потом что-то быстро пихает мне в ладонь и уходит. Я раскрываю руку и вижу две конфетки. Удаляясь, она смотрит на меня, а моего самообладания хватает только на то, чтобы улыбнуться и прошептать короткое «Спасибо». Я поворачиваюсь и начинаю уходить, но несколько слезинок всё-таки катятся по щекам. Я быстро вытираю их и счастливо, но очень нервно улыбаюсь. На следующий день мы не видимся, но я знаю, что она поставила дополнительное занятие девочке на четыре часа. Я же ухожу раньше. Но меня поят чаем и я достаю из коробки в её кабинете кружку. Там должно быть две кружки и два блюдца, но лежит только одна пара и я задаюсь вопросом, где вторая. Чай я пью сидя за столом с её стороны. Вдруг взгляд цепляется за то, что стоит в столе. Я замечаю вторую пару из коробки. Душу греет осознание того, что комплект не простаивает просто так. А ещё я не могу не сунуть свой нос в ящики стола пока у меня есть такая возможность. Когда-нибудь моё треклятое любопытство меня погубит, но явно не сегодня. На глаза попадается коробка из-под «Рафаэлло» и я подтаскиваю её к себе. Там оказываются лекарства. Самая большая упаковка — это экстракт валерианы. Да уж, это не работа, а какой-то ужас, если приходится на рабочем месте держать успокоительное. Я открываю выдвижные ящики, но там ничего интересного не обнаруживается. На самом деле я делаю это потому что знаю, что очень многое можно узнать, если просто осмотреть личное рабочее место человека, а так как почти ничего не знаю о ней самой, то я просто не могу упустить такую возможность. Придя заниматься на следующий день я замечаю признаки её присутствия: она забрала подарок, который я ей подарила и несколько папок лежат не так, как вчера. Я занимаюсь три с половиной часа и нервно поглядываю на время и процент зарядки. Насколько я знаю придти она должна в два, а заряд смотрю, потому что ещё несколько часов и телефон будет нерабочим. Почему-то тётина зарядка не смогла нормально зарядить телефон. Я ошибаюсь во времени её прихода. Взяв со стола карандаш я пишу на обратной стороне нот несколько мобильных телефонов людей, с которыми должна буду связаться если телефон всё-таки прекратит работать и резко начинаю ощущать на себе чей-то пристальный взгляд. Повернув голову я вижу её. Она стоит с курткой и шарфом в руках и смотрит на меня с лёгкой нежной улыбкой от которой я готова лишиться чувств. — Здравствуйте! Я стараюсь отзеркалить её улыбку и думаю о том, что коленки уже не трясутся, когда вижу её. — Здравствуй, Лена, — она заходит в класс. — Ну как, позанималась? Она спрашивает с таким искренним участием, что я готова на всё, лишь бы видеть её чаще, чем пару раз в год. — Да, — я кладу карандаш обратно на стол. Она договаривается о том, чтобы завтра меня тоже пустили. Я считаю, что жизненная цель достигнута, когда мне говорят, что я не раздражаю, когда занимаюсь. — Лен, слышала? Стоило только выпуститься, как ты уже никого не раздражаешь. Мы смеёмся. Я прошусь посидеть у неё до двух часов, потому что мне нужно где-то перекантоваться, а идти пока не к кому, потому что все родственники разошлись по делам. — Конечно. Мы с тобой тогда сейчас чайку попьём. Как оказалось в её понимании «попить чай» — это значит сделать чай мне, достать конфеты, вафли и печенье, а самой ничего не съесть. Эту функцию у неё я называю «синдромом бабушки», потому что по-другому окрестить это неконтролируемое желание меня накормить я не могу. Я выпиваю кружку чая и не ем ничего. Гостеприимство — это хорошо, но я не хочу наглеть и пользоваться положением. Когда она наливает мне чай я осознаю, что это та кружка из которой пьёт она. Для меня это одна из высших мер доверия, потому что я, например, свою личную посуду даю только самым близким. Из головы не выходят глупые мысли о том, что она держала эту кружку длинными красивыми пальцами, касалась её губами. Я слегка трясу головой и всё, чему сейчас не время, уходит. Она ведёт урок. Это интересно. Интересно сравнить свои ученические впечатления с нынешними, а ещё я впитываю каждое её действие и слово, потому что это может пригодиться на педпрактике. Я наблюдаю за красивой тонкой фигурой и мне до одури хочется обнять её, провести ладонями по тонкой талии. Она напоминает мне статуэтку. И её хочется целовать, быть с ней невероятно нежной и ласковой, дать ей ту любовь, которую она заслуживает. Она тянет руку, чтобы что-то показать своей ученице в нотах и край её кофты слегка съезжает в сторону открывая мне вид на выдающуюся ключицу и гладкую кожу. В этот момент я действительно близка к обмороку, но огромным усилием воли и с мыслями о том, что я палюсь я отвожу взгляд. Когда у неё заканчивается урок она порывается налить мне ещё чай и смотрит с укором, когда понимает, что я не съела ни крошки из того, что стоит на столе. Ну не могу я её объедать, не могу. Мы разговариваем обо всём на свете и мне очень хочется попросить её рассказать что-нибудь о себе, но просьба так и остаётся невысказанной. Я вскользь говорю о том, что у меня не получается зарядить телефон и она предлагает завтра принести свою старую зарядку. Я соглашаюсь, потому что выбора у меня особо нет. Моя к ней благодарность зашкаливает, потому что она столько всего для меня делает, а мне и ответить нечем. Когда мне нужно уходить, то она берёт небольшой пакетик и кладёт мне несколько вафель, конфет и печенюшек аргументируя это тем, что я сейчас иду на встречу с подругой и она наверняка голодная. — Лена, возьми. Подруга твоя из школы. Да и ты с утра не ела. Я в недоумении смотрю на неё. — С чего вы взяли, что я с утра не ела? — Ела? Кормили тебя? — на мой утвердительный кивок она говорит. — Точно? А я откровенно не понимаю в какой момент времени наши взаимоотношения дошли до того, что она начала спрашивать поела ли я. Ещё мне кажется, что она смотрит на меня таким же взглядом, что и я на неё, но тут скорее игра моего воображения и стремление выдать безумно желаемое за действительное. И кто бы знал, как горько это осознавать. Придя к тёте я всё-таки узнаю, как можно зарядить телефон и моя теория подтверждается на практике. Я пишу ей сообщение о том, что зарядка уже не нужна, но всё равно благодарю её. В ответ приходит «Хорошо. Если что нужно, говори». На глаза наворачиваются слёзы, но я не могу заплакать при людях. Тем более при тех, которые не поймут. Сердце уже который раз за день заходится в бешеном ритме и я думаю, что когда-нибудь я умру от того, что оно пробьёт грудную клетку. Всё следующее утро я готовлю себя к тому, что это наша последняя встреча и следующая будет дай Бог через год, а может и больше. Меня снова пускают позаниматься и я благодарна за это не только ей, но и другим преподавателям. Она приходит в час, как и вчера. Когда она заходит в класс я заметно вздрагиваю, потому что боюсь резких неожиданных звуков и движений. — Боишься? Я отрицательно мотаю головой. Я никогда её не боялась. Может быть опасалась, когда она повышала голос, но страха не было никогда. Она в который раз предлагает попить чай и я снова не отказываюсь. Спорить с её внутренней бабушкой невозможно, потому что если она зажглась идеей накормить, то её не остановишь. Я снова выпиваю кружку чая и не ем ничего из того, что она достаёт. Она проводит урок с первоклассником и я наблюдаю за ней и за процессом. А ещё я невероятно завидую этому мальчику, потому что она касается его, когда поправляет постановку руки. Мне хочется оказаться в первом классе, чтобы быть рядом с ней, ходить к ней на уроки, часто видеть её, а этот ребёнок совершенно не осознаёт, как ему повезло и делает всё спустя рукава. Ему, видимо, кажется, что если у преподавателя хорошее настроение и она много шутит и смеётся, то можно ничего не делать. Но всему есть предел и в какой-то момент она совсем немного повышает голос и угрожает ему двойкой, а я сижу и молюсь, чтобы он не выводил её из себя, потому что если она разозлится, то отхватят все присутствующие. Но он улавливает её настроение и начинает стараться. Сегодня помимо сладкого на столе лежат несколько мандаринов, но я по прежнему ничего не ем. Мне нужно выйти на пару минут, чтобы вымыть кружку и когда я возвращаюсь, то она смотрит на меня с возмущением и уроком. — Лена, ты почему ничего не съела? Я уже даже не вижу смысла что-то отвечать ей. Бесполезно. — Возьми что-нибудь. Что ты как не родная? Я думаю о том, когда мы уже успели породниться. — Так, съешь мандарин. Я тебя не выпущу, пока не съешь. Не доводи до… греха. Я решаю побыть немного наглой и переспрашиваю: — До чего не доводить? — и, конечно, улыбаюсь. — До… катастрофы, — почти весь её боевой настрой улетучивается стоит мне ответить ей. Мандарин я всё-таки съедаю. В этом удовольствии у меня не получается себе отказать. Я прошу её открыть свободный класс, чтобы пойти заниматься. Она даёт мне ещё одну мандаринку, а я тяжело вздыхаю. Иногда с ней очень сложно, но это одна из множества черт, которые я в ней люблю. Мои занятия продолжаются ещё час, а потом я захожу к ней, чтобы попрощаться. Настал момент, к которому я морально себя готовила. — Ты уже собралась? — я киваю и смотрю прямо на неё, стараюсь не отводить взгляда, чтобы запомнить каждую её чёрточку, каждую деталь. Только потом я пойму, что для меня это была губительная ошибка. Она говорит мне много всего. В основном это то, что двери школы всегда открыты для меня. И в качестве места для занятий, и в качестве будущего места работы. — Лена, что мне ещё тебе дать? — под её строгим взглядом мне приходится забрать ещё несколько мандаринов. — Ничего, — она уже столько сделала для меня за эти четыре дня, что что-то у неё просить мне просто стыдно. — Что мне для тебя сделать? Я смотрю на неё удивлённым взглядом. — София Владимировна, — я собираюсь с мыслями, потому что очень не люблю такие речи, но тут выбора особо не остаётся. — Да, Лен, — она словно ждёт, что я о чём-то её попрошу. — Пожалуйста, никогда больше так не говорите. Вы столько всего для меня сделали уже и за это вам очень благодарна, — я чувствую, что справиться с собой становится всё труднее и труднее. — Это я уже поняла, но может быть тебе какие-то книги нужны, ноты? Нет, эта женщина невозможна. — Ничего. Мы окончательно прощаемся и как только я делаю маленький шажок, чтобы обнять она за одно мгновение преодолевает расстояние между нами и сгребает меня в объятие. Я утыкаюсь ей в шею и мне хочется, чтобы время остановилось, но это слишком большая роскошь. Когда я иду к выходу, то последнее, что она говорит мне — это: — Не забывай нас. А я искренне не понимаю, как можно забыть этих людей, которые так много сделали для меня. Как можно забыть человека, которому я отдала своё сердце. Я выхожу, а перед глазами стоит она. И так будет до следующей нашей встречи.