Один хороший день

Сочувствие не всегда значит прощение

      — Но ещё более забавно будет, если я спасу тебя в ответ.       Брюс смотрел в искаженное шрамами лицо и ему было жаль. Горечь разъедала язык, стекала по горлу и стягивала желудок. Он родился в Готэме, вырос в этом городе тьмы и неблагополучия, поэтому знал: злодеи становятся злодеями не просто так. Иногда даже не по своей воле. И Джерома, над которым издевались до откровенного изуверства, которого не одаряли тёплым вниманием и которому не говорили нежных слов, сделали убийцей обстоятельства. Презираемый собственной роднёй, одинокий и сломленный — именно таким он вышел на свет, извергая все свои обиды на невинных. Брюс не мог сказать, что понимает и видит в нём невиновного, но чувства, стоящие за поступками Джерома… Они были ясны.       Это не оправдывало его, но делало возмездие куда более сложным делом. Как Брюс мог с чистой совестью смотреть, видеть и игнорировать?       Выстрел раздался так неожиданно, что Брюс не успел возразить. Тяжёлое и до смешного огромное тело с дырой в голове и кровью, ручейками стекающей по лицу, упало прямо на него. Брюс напрягся, отталкивая труп в сторону, чтобы он не придавил его своим мёртвым весом к барной стойке за спиной. Тело рухнуло с глухим стуком, голова мужчины, который пытался убить его несколько секунд назад, была окружена ошмётками мозгов, что разлетелись во все стороны после выстрела.       Брюс с неудовольствием заметил на щеке что-то тёплое и скользкое, но не поспешил это убрать, сочтя разумным сосредоточиться на вооружённом Джероме, нежели на собственном внешнем виде.       — Убийство — не то, что я могу принять в качестве благодарности, Джером.       Джером ожидаемо улыбнулся и залился смехом, в котором легко можно было уловить его сумасшествие. На фоне Брюса, не привыкшего показывать свои эмоции открыто, он выглядел особо ярко и живо.       У него всё кипело внутри. Брюс хотел закричать также сильно, как хотел заплакать, уткнувшись в сильное плечо отца, но детские порывы давно стали для него несущественными и глупыми — он не желал им поддаваться. Эмоции не помогут ему направить Джерома. Не помогут остановить его, заставить прекратить бесконтрольные, многочисленные убийства, которые имели под собой одну единственную цель — привлечение внимание и самовыражение, которое мало кто мог уловить за безумием и кровью, которые Джером нёс с собой вместе со смрадом смерти.       — Ты так серьёзен, Брюси. Ты спас меня, я спас тебя. Мы с тобой стали почти друзьями! — Его голос был наполнен искренней радостью, несмотря на игривость и театральность, с которыми Джером это произносил, и Брюсу стало интересно, верил ли он в то, что говорил.       — Дружба с тобой слишком дорого обошлась бы моей репутации.       Брюс склонил голову набок, наблюдая за тем, как глаза Джерома начали светиться от восторга после его слов.       — Малыш Брюс умеет шутить. Я знал, что ты снова удивишь меня, совсем как на карнавале. — Он начал неуклонно приближаться, не обращая внимание на настороженный взгляд Брюса, который медленно отступал, недовольный сокращающейся дистанцией между ними. — Осталось только перевернуть твою улыбку, Брюси. Хмурость тебе идёт, но веселье подойдёт ещё больше! — Джером останавливается в трёх шагах от него, не решаясь преодолеть оставшееся расстояние и тронуть своего спасителя.       Не отваживаясь запятнать светлый лик непогрешимого Брюса Уэйна своими ничтожностью и грязью.       Брюс был особенным. Джером понял это не сразу, но когда осознал, не мог думать ни о чём другом. То, сколько тьмы скрывалось за ангельской внешностью, приводило его в восторг, завораживало, притягивало и занимало его долгими и скучными часами, проведёнными в Аркхеме. Брюс Уэйн мог стать величайшим злодеем, едва пошевелив пальцем, также, как мог идти по пути героя, которого Готэм будет превозносить без возражений.       Брюс выделялся. Он был пронизан мраком, что покрывал самого Джерома с пальцев ног до кончиком рыжих волос, но не поддавался своей природе так, как это сделал он. Он был несокрушим, далёк от потакания своим слабостям и прекрасен в своей борьбе с самим собой. Простая и чистая сила ума и воля были куда более впечатляющими, чем показные шоу, что устраивал Джером в надежде скрыть свою жалкую, гниющую натуру, созданную из-за падения — потакания тьме, которое было самым быстрым и лёгким путём к силе.       Брюс же выбрал куда более сложный путь.       Джерому почти посчастливилось увидеть его крах в том зеркальном лабиринте, но Брюс смог вспомнить себя и побороть то, что сделало бы его одновременно и впечатляющим и разочаровывающим, — слепую тягу к убийству, тьму, бархатную и приятную, но скрывающую в себе шипы, покрытые ядом. Если бы Брюс перерезал ему горло тем самым осколком зеркала, Джером не посмел бы возразить: умереть от рук Брюса Уэйна и стать причиной его падения стало бы величайшим достижением в его жизни.       Брюс не успел ответить. Из глубины закусочной послышались ругательства и стоны. Они оба посмотрели на источник звука, и лицо Брюса приняло ещё более нейтральное выражение, скрывающее отвращение и ярость, рождённые презрением.       — Я думал, ты убил его, — ровно заметил Брюс, снова привлекая внимание Джерома.       Джером развёл руками и с разочарованным вздохом отошёл от Брюса, чтобы приблизиться к своему дяде.       — Я бы так и сделал, но решил, что простреленная коленная чашечка — больнее, чем пуля в голову. — Джером с ухмылкой на лице наступил на раненую ногу мужчины, с силой надавливая и вызывая громкий вопль боли.       Джером не мог не задуматься, что подумал бы о нём Брюс, если бы он прямо сейчас убил своего дядю. Если бы он стал чуть лучше, возможно, у него был бы шанс…       Джером покачал головой, горько сведя брови к переносице, но не стирая улыбку с лица. Эти жалкие мысли, несмотря на свою несостоятельность и абсурдность, разжигали в груди незнакомое чувство надежды, которая имела закономерность ранить и губить. Ему не следовало поддаваться этим слабым порывам.       Он был тем, кем был, и если Брюс не хотел его таким, не стоило менять себя в угоду чувствам.       — У тебя на кухне не найдётся супа, дядя Зак? Я так хочу угостить тебя. Главное — убедиться, чтобы он был обжигающе горячим. — Многообещающая ухмылка на покрытых шрамами губах, он знал, смотрелась гротескно и ужасно, и Джером, не задумываясь, повернул голову так, чтобы Брюс не видел его изуродованного лица.       — Ты что, не собираешься остановить его, парень? Он грёбаный псих!       Джером наблюдал за тем, как Зак нашёл в себе силы посмотреть на Брюса сквозь пелену выступивших слёз, и в отвращении скривил губы. Он выглядел невероятно жалко, схватившись за бедро, чуть выше ранения, и покраснев от гнева, досады и страха. Его глаза влажно блестели, не скрывая животного ужаса, что его охватил, а тело сотрясала мелкая дрожь.       — Только без убийств, Джером, — спокойно попросил Брюс, отступая назад и наблюдая за парой из дальнего угла закусочной.       Джером облизнул губы, во все глаза смотрел на Брюса, и подался вперёд, ещё сильнее давя на рану дяди и вызывая у того поросячий визг. Его сердце бешено забилось, когда он понял намерения Брюса, а на лице заиграла недоверчивая улыбка.       — Серьёзно? — Джером едва не пританцовывал от охвативших его возбуждения и восторга. — Позволишь мне причинить ему невероятную боль? Будешь сидеть в стороне, пока он будет кричать?       — Он тоже причинил тебе боль. Это будет только справедливо, — пожал плечами Брюс, и Джерому показалось, что в его глазах блестела насмешка над его недоверием. — Я бы на твоём месте поторопился. Моя подруга знает, что я здесь и она могла слышать выстрелы.       — Ты удивляешь меня всё больше с каждой нашей новой встречей, Брюси, — выдохнул Джером, мечтательно разглядывая его. — Разве ты не хочешь, чтобы меня поймали? В прошлый раз именно ты отправил меня в Аркхем.       Джером на секунду отвлёкся, и в этот момент его дядя попытался доползти до ножа, который лежал под одним из столиков. Он фыркнул и ударил его рукояткой пистолета по виску с силой, недостаточной для того, чтобы вырубить, но достаточной для того, чтобы сбить с толку.       Брюс был прав: следовало поторопиться. Он, охваченный возбуждением и окрылённый тем фактом, что Брюс в какой-то мере способствовал тому, что сейчас произойдёт, схватил одну из двух тарелок с супом, что всё ещё стояли на столе, и, как и Трамбл ранее, поставил её в микроволновку.       Ему хотелось бы засунуть руку мужчины в кипящий бульон, как это сделал дядя в далёком, отвратительном детстве, но на это не было времени. Впрочем, ограничиться одной тарелкой было не так уж и плохо — боль будет в любом случае обжигающей.       — Ты — моя ответственность. Ты жив только из-за меня, и все преступления и убийства, которые ты совершил или совершишь, лягут на мои плечи. — Брюс посмотрел на труп мужчины, который совсем недавно пытался его убить, и по его лицу пробежала тень.       Джером оглядел его, в равной мере удивлённый и довольный его словами.       — У тебя комплекс героя, малыш, — заключил Джером, доставая суп.       Он непроизвольно скривился от внезапно прострелившей лицо боли: ожоги на губах, подбородке и в полости рта давали о себе знать. Они были довольно неприятными и делали его и так непривлекательный вид ещё более удручающим.       Когда-то Джером любил свою внешность. Красота была его главным козырем, когда он обманывал посетителей цирка, незаметно обчищая их карманы. Симпатичное лицо и ладная фигура были его пропуском: ему доверяли незнакомцы, он нравился публике. Джером должен был заместить мать в будущем, стать заклинателем змей — директор цирка согласился не выкидывать его на улицу, как того желали его мать и дядя Зак, только потому что он был хорош собой, а это нравилось зрителям.       Джером любил смотреть на себя в зеркало, наслаждаясь хоть тем немногим, что ему было дано безусловно: у него не было любви матери, понимающей семьи или богатства, но были красота, амбиции и задатки стать тем, кем он всегда мечтал — артистом, шоуменом, звездой.       Дуайт отнял у него красоту, но это не погасило амбиции, только разожгло их. Если бы люди не научились любить его и его лицо, они бы могли научиться бояться.       Брюс ничего не ответил, опустив голову, когда Джером приблизился к дяде, держа в руках, на которые надел рукавицы, горячую тарелку. Суп едва не пузырился и обдавал теплом даже сквозь плотную толстую ткань перчаток, и Джером довольно усмехнулся.       — Хочешь что-нибудь сказать, дядя Зак? — Джером осторожно переложил тарелку в одну руку, а другую освободил от рукавицы и взял пистолет, направив его на мужчину. Ему хотелось, чтобы Трамбл прочувствовал всё, что когда-то ощущал Джером. — Нет? Тогда скажи: «А-а-а», — протянул Джером воркующим, сладким тоном.       Закари с ненавистью посмотрел на Джерома, перевёл взгляд на тарелку с супом и медленно открыл рот, старательно не смотря на пистолет, который был грубо приставлен к его горлу. Джером в отвращении скривил губы, уверенный, что даже после предстоящей боли дядя Зак не усвоит урок.       Джером не торопился переворачивать тарелку, с наслаждением наблюдая за нервным и испуганным мужчиной. Наблюдать за его страхом, мучать ожиданием было даже прекраснее, чем причинять простую и ожидаемую физическую боль.       Он услышал сирены полицейских машин, и этот незабываемый вой подстегнул его к действию. Джером перевернул тарелку одним махом, и горячий суп попал на язык дяди Зака, отчего тот завыл и рефлекторно сомкнул губы. Джером тяжело дышал, наблюдая за его страданиями. Он быстрым движением впечатал пустую тарелку в лицо дяди и она раскололась, кое-где впиваясь в кожу мужчины. Джером от всего сердца пожелал, чтобы у него остались шрамы. Которые будут напоминать дяде Заку о Джероме и этом вечере.       — Было весело. Я загляну к тебе как-нибудь ещё, вспомним вместе былые деньки. — Джером потрепал дядю по скудным волосам и, пнув его в больную ногу напоследок, развернулся к Брюсу, который всё ещё наблюдал за ним с непроницаемым выражением лица и ничего не предпринимал, чтобы остановить его. — Что теперь, Брюси?       — Не разговаривай, Джером, это, должно быть, больно. — Брюс начал приближаться к нему медленными, почти незаметными шажками.       — Тебя волнует, больно ли мне, малыш? — проворковал Джером, ни секунды не сомневался в том, что Брюс говорил искренне.       У него было такое большое сердце, что в нём нашлось бы место даже для такого психопата, как Джером. От подобных мыслей щёки обдало жаром, а руки зачесались в непонятном желании сделать что-то, но что именно Джером понять так и не смог.       — Я, кажется, сказал тебе не разговаривать, — проигнорировав его вопрос, немного раздражённо сказал Брюс, подходя ещё ближе и держа руки на виду.       У Джерома всё ещё был пистолет в руке. Он был опасен и мог выстрелить в любой момент, но Брюс продолжал бесстрашно приближаться к нему, не показывая ни толики сомнений.       — Почему я должен слушаться? — вздёрнул бровь Джером, усмехаясь и неохотно признавая, что совет Брюса был очень кстати: говорить было ужасно больно.       Должно быть, ожог был не самым безобидным. Или ему так казалось, потому что лично для него боль от огня и горячих предметов была самой страшной, полной разрывающей агонии, кипящей под кожей. Джером не любил огонь. Дядя Зак всегда это знал.       — Потому что я кое-что знаю об ожогах, — закатил глаза Брюс. — Ожоги полости рта очень неприятны и опасны: скоро у тебя могут появиться язвы и через них в организм легко попадёт любая инфекция.       — Откуда ты знаешь? — скрывая неловкость от того простого факта, что о нём кто-то заботится, промямлил Джером, не в силах больше говорить громко и внятно. Пусть эта забота и была приправлена явным раздражением.       — Быть наследником состояния Уэйнов и жить в Готэме — испытание, — помедлив, ответил Брюс. — Я должен быть готов ко многим вещам.       — Ты вырос таким умным и предусмотрительным, Брюси, — улыбнулся Джером, осторожно стирая с подбородка уже подсохшие остатки супа. Стоны за его спиной приносили невероятное наслаждение, но он их игнорировал в пользу разглядывания своей Немезиды.       А посмотреть было на что. Брюс, как и всегда, был в чёрном. Брюки облегали сильные ноги, а кожаная куртка делала его таким мужественным, что от него невозможно было оторвать глаз. У него немного растрепались волосы, и это нравилось Джерому куда больше его обычной идеальной укладки. Если бы вместо чёрной кофты с капюшоном, что виднелась под курткой из-за немного спущенной сверху молнии, была голая кожа или хотя бы тонкая футболка, Джером точно не удержался бы и сделал что-нибудь, что введёт Брюса в шок и даст прекрасный повод врезать ему по изуродованному лицу.       Брюс не успел придумать язвительный ответ, отвлечённый усиливающимся звуком сирен. Он окинул закусочную взглядом и с досадой вспомнил, что его машина стоит прямо перед дверьми, громче слов говоря о его местонахождении. Но более важным был тот факт, что Закария Трамбл видел его лицо.       Расклад был заведомо проигрышным. Если его поймают, придётся просидеть за решёткой неопределённое количество времени. Альфред не будет торопиться вытащить его, желая преподать урок и одновременно держать его подальше от бесчинствующего в городе Джерома Валески. А если он попробует убежать, то упустит Джерома, а донос Трамбла всё равно выдаст его так или иначе.       Брюс закусил губу, когда ему в голову пришла безумная идея, но он не стал сбрасывать её со счетов.       Он быстрым шагом обошёл удивлённого такой наглостью Джерома и опустился перед раненым Трамблом на корточки, схватив того за грязный ворот рубашки. Брюс грубо притянул его ближе, разглядывая красное, искривлённое в гримасе боли лицо в подтёках супа, крови и слёз.       — Если вам хватит ума не упоминать меня во время допроса полиции, я переведу на ваш счёт сто тысяч долларов.       — Паршивец, — с ненавистью выплюнул мужчина, едва шевеля распухшими губами, а потом уронил голову на грудь. — Сто пятьдесят.       — Сто, — невозмутимо отрезал Брюс, ничуть не удивлённый, но всё ещё раздражённый его наглостью. — Я передам вам деньги, как только буду уверен, что вы выполнили свою часть уговора. — Он оттолкнул от себя мужчину и спешно направился к двери, собираясь убраться отсюда, но был остановлен тихим, восторженным смехом Джерома.       — Уже откупаешься от того, что помог преступнику?       Брюс повернулся и посмотрел на Джерома. Тот замолк, с кривой улыбкой хватаясь за горло и явно стараясь сдержать гримасу боли, но живые, полные эмоций глаза смотрели на него с упоением.       В голову Брюса снова пришла абсурдная, сумасшедшая идея, но под влиянием момента она показалась здравой. Он отвёл взгляд, неожиданно чувствуя себя неловко под пристальным, восхищённым взглядом Джерома, и ровно произнёс, не чувствуя на самом деле той уверенности, что вложил в свои слова:       — Ты мог бы пойти со мной. Я могу обезболить места ожогов.       Брюс ожидающе смотрел на него, желая услышать ответ.       Джером колебался всего мгновение. Ему казалось, что язык распух, нёбо увеличилось в размерах, а губы онемели от боли. Горло жгло, а подбородок пылал. Хорошая доля обезболивающего и добровольная компания Брюса — то, что доктор прописал. Он знал, что это была ловушка, но не мог противиться соблазну. К тому же, лучше быть в плену у Брюса, чем в лапах полиции.       Джером подошёл ближе и, не сдержавшись, стёр с щеки Брюса подсохшую каплю крови, которая попала на него, когда Джером убил прихвостня своего дяди.       Глаза Брюса удивлённо расширились на секунду, но он быстро взял себя в руки, хмуро сведя брови к переносице.       — Ну же, Брюси, мы не хотим попасть в лапы Джимбо.       Дверь за ними закрылась, оставив за собой труп и тихо стонущего мужчину.       Брюс легко запрыгнул на водительское сидение подаренной Альфредом машины, дождался, пока Джером, который всё ещё цеплялся за свой пистолет, как за последнюю соломинку, сядет на пассажирское, восторженно присвистывая и причитая насчёт отсутствия у него денег на такую «обворожительную тачку», и рванул с места преступления, в противоположную от воя сирен сторону.

***

      Брюс проигнорировал очередной смешок Джерома, крепче сжимая руль. Костяшки пальцев побелели, а лицо окаменело, скрывая все его эмоции.       Брюс не мог заставить себя выйти из машины и рассказать Альфреду, кого привёл в гости. В последнее время у них и без того были напряжённые отношения. Он знал, что присутствие Джером значительно ухудшит положение.       — Ты уверен, что твой дворецкий не поставит тебя в угол за непослушание? — подначил Брюса Джером.       — Он запрёт меня в поместье до самой старости, — обречённо пробормотал Брюс, и услышал в ответ смешок. На лицо сама собой расцвела слабая улыбка. — Знаешь, если ты уберёшь пистолет, это значительно увеличит наши шансы.       — Хорошая попытка, Брюси.       — Альфред не станет лечить твои ожоги, даже если я ему прикажу, если ты будешь угрожать ему. Или если ты причинишь ему вред.       — Ты мог бы подлечить меня, — небрежно указал на него пистолетом Джером.       — Если ты тронешь Альфреда, разумнее было бы не подпускать меня близко к себе, — мрачно сказал Брюс, ощущая злость даже при мысли об этом.       Он скорее снова оторвал бы ему лицо, а не вылечил его ожоги, если бы Джером причинил Альфреду вред.       — Мне нравится эта твоя жестокая сторона, — улыбнулся Джером, и Брюс увидел в его глазах дымку ностальгии.       Джером вспомнил, как ощущалась тяжесть тела Брюса на нём, как он смотрел в его пылающие гневом глаза, как жаждал, чтобы кусок зеркала впился ему в шею, пустил кровь, обнажил то, что было надёжно скрыто… Момент, когда он впервые посмотрел на Брюса иначе. Не избалованный маленький миллиардер, а жёсткий, сломанный подросток с тем надломом внутри, который позволил бы ему стать героем, который нужен был Готэму.       В этой жёсткости и верности своим идеям они были похожи, но всё же между ними было огромное различие. Потому что Брюс смог побороть то, что захлестнуло Джерома с головой.       — Убери пистолет и мы зайдём внутрь, — не терпящим возражений тоном велел Брюс, не обращая внимание на прошлую реплику собеседника.       — Не слишком надейся, что это поможет. Твой дворецкий меня не любит, — голос Джерома звучал так, словно он жаловался на эту несправедливость. Однако это, как раз, было закономерное отношение, и Брюс покачал головой, не желая знать, что творится в сумасшедшей голове Джерома.       Он всё же спрятал пистолет, и они торопливо выбрались из машины. Брюс изобразил стоическое выражение лица, настроенный на притворство о том, что ситуация была под его контролем. Альфред всегда понимал, когда с ним лучше не спорить, когда легче помочь с очередным безумным планом, а не остановить. Джером Валеска — не то, чего Альфред мог ожидать, но он не был худшим вариантом. Ра’с аль Гул и Совет Сов были тому подтверждением.       — Мастер Брюс, я рад, что вы вернулись живым. — За сарказмом скрывалось беспокойство. — Ваша сумасбродная выходка… — Альфред резко замолчал, когда увидел в чьей компании пришёл его подопечный.       Его лицо стало непроницаемым, а поза — напряжённой. Джером стоял в нескольких метрах от Брюса, не угрожал ему открыто, и ситуация слегка сбивала с толку, но Альфред не выглядел так, словно был настроен на мирную беседу.       Брюс со вздохом поймал взгляд своего дворецкого и Альфред в ту же секунду всё понял. Он знал Брюса Уэйна, как никто другой.       — Вы привели его сюда по собственной воле, не так ли? — усталость и обречённость в его голосе звучали отчётливо. — Вы смеётесь надо мной? Это, — он беспардонно и невежливо, что было для Альфреда несвойственно, указал на Джерома пальцем, — Джером Валеска. Необходимо сообщить капитану Гордону.       — Не делай этого, Альфред, — Брюс вложил в голос силу, превращая просьбу в приказ. — Нам нужно позаботиться о его здоровье. Джером попал в неприятную ситуацию, когда я его нашёл. Я не мог оставить его в беде.       Брюс говорил спокойно и убедительно, но знал, что не добьётся понимания. Их история с Джеромом была слишком насыщенной, кровавой и изувеченной шрамами. Альфред не принял бы это так легко, как принимал другие его выходки.       — Извините за грубость, но мне плевать, в какой ситуации он оказался. — Резкость его голоса била по ушам, и Джером, не контролируя себя, отошёл на шаг назад, словно защищаясь.       Его руки сжались в кулаки, но он даже не подумал о том, чтобы вытащить пистолет, потому что Брюс никогда не простил бы Джерома, если бы он ранил его дворецкого.       Альфред, казалось, заметил его непривычную молчаливость и неуверенную позу. Он осмотрел Джерома с подозрением и перевёл вопросительный взгляд на Брюса.       — Мы поговорим позже, Альфред, и я тебе всё объясню, но сейчас нам нужно позаботиться об ожогах Джерома. Я был бы благодарен, если бы ты не задавал лишних вопросов.       — Мастер Брюс, — Альфред был беспомощен в этой ситуации, потому что знал: предать доверие Брюса сейчас, когда его эмоциональное состояние оставляло желать лучшего, значило отвернуть его от себя навсегда. Взгляд Брюса был уверенным и твёрдым. Он знал, что делал и не собирался отступать. — Я сделаю это только ради вас и под вашу ответственность. А потом вы предоставите мне объяснение, которое я посчитаю достойным оправданием. В обратном случае я вызову полицию и передам капитану Гордону и вас и мистера Валеску.       Брюс усмехнулся, прекрасно осознавая состоятельность и серьёзность его угрозы, и кивнул.       — Идём, Джером, — он посмотрел на Джерома, который подозрительно его оглядывал. В зелёных глазах легко можно было увидеть неверие и вопрос.       — Могу я спросить о какого рода ранах идёт речь? — спросил Альфред, когда все они оказались в столовой, которой пользовались крайне редко, а у него в руках появилась большая аптечка.       Джером всё ещё молчал, отчасти из-за ожогов, отчасти из-за нерешительности. Он не мог понять той доброты и сопричастности, которые Брюс проявлял к нему. Никто и никогда не заступался за него, не спасал ему жизнь, не беспокоился о его здоровье… Брюс же сделал это и даже больше, несмотря на попытки Джерома убить его в прошлом.       Это было глупо. Но вместе с тем настолько головокружительно приятно, что Джером не мог найти слов, чтобы выразить то, что чувствовал.       — Ожоги. Ротовая полость, губы и подбородок. — Брюс посмотрел на Джерома, взглядом спрашивая, есть ли ещё какие-нибудь серьёзные раны, и он отрицательно мотнул головой.       У него было несколько гематом на теле, царапины и плеяда синяков на шее, которые остались от громилы, которого Джером пристрелил в закусочной дяди Зака. Шрамы на его губах, оставившие на лице вечную улыбку, всегда немного ныли, но это не было проблемой по сравнению с болью от ожогов.       — Я полагаю, спрашивать, откуда появились эти ранения, не стоит, — ровно заметил Альфред, бросая всё же хмурый взгляд на заляпанную супом аркхемскую рубашку Джерома. — Будьте так добры, сядьте на стул, мистер Валеска. — Мужчина указал на стул с длинной, широкой спинкой и удобной мягкой обивкой, наблюдая за осторожными движениями Джерома, который последовал указаниям только после толчка Брюса, со вселенским терпением. — Если вас не затруднит, ответьте, какова боль в полости рта по шкале от одного до десяти?       Джером долго смотрел на дворецкого, взвешивая свои варианты и не убирая руку далеко от пистолета, но в итоге склонил голову набок и нехотя выплюнул:       — Три.       — Учитывая вашу терпимость к боли, я бы сказал «пять». Это хорошо. Если бы боли не было, стоило насторожиться: в таком случае всё куда серьёзнее и не обойтись без квалифицированной помощи. — Альфред, взяв в руки несколько баночек, тюбиков и моток бинта, подошёл ближе. Брюс, заметив, как напряжены оба, молча положил руку на плечо Джерома, одновременно поддерживая и удерживая от совершения глупостей. Альфред и Брюс безмолвно решили не обращать внимание на то, как поражённо от этого действия вздохнул Джером, почти мгновенно расслабляясь и придвигая голову ближе к руке Брюса. — Я воспользуюсь анестезином — он обезболит ожоги. — Он обращался к Брюсу, говоря это. — Никаких уколов, если вы переживаете на этот счёт. Я очищу места повреждения перекисью водорода и нанесу анестезин. Им часто пользуются стоматологи. Он подействует мгновенно. Эту процедуру необходимо повторять перед каждым приёмом пищи, а после еды — тщательно полоскать полость рта. Но это только уберёт боль. Вероятно, у вас появятся отёки, однако они исчезнут довольно быстро: в полости рта быстрая регенерация.       — Мне всё равно, что и как ты будешь делать, старик, — сморщил лицо от боли Джером. — Просто дай мне уже эту штуку.       — Мне придётся проконсультироваться со специалистом, чтобы узнать степень ваших ожогов и выписать нужные витамины, антибактериальные мази, антисептики, которые при вашем образе жизни необходимы, и правильную зубную пасту, — продолжил Альфред, не обращая внимание на грубость. — В ротовой полости много бактерий. Если у вас появятся язвы, велик риск подцепить инфекцию.       — Брюси уже говорил мне об этом, — усмехнулся Джером, отчасти удивлённый спокойной обстановкой, тёплой рукой на плече и настороженным, но неизменно вежливым дворецким, который, к тому же, собирался собственноручно поспособствовать лечению его ожогов, оставленных родным дядей. Это казалось сюрреалистичным.       — Я обработаю ваши ожоги перед тем, как нанести обезболивающее, — предупредил его Альфред, осторожно и медленно приближая руку в перчатке со смоченной в чём-то резко пахнущем ваткой.       Джером не отвернулся или не укусил пальцы только из-за незримой, воодушевляющей и головокружительной поддержки Брюса, что надёжным монолитом стоял у него за спиной. Джерому казалось, что Брюс может защитить его от всех и от всего.       Когда Альфред приступил к обработке ожогов на подбородке, закончив с обезболиванием ротовой полости, Джерома сильно разморило. Усталость от насыщенного дня, отступившая боль, мягкие прикосновения Альфреда, твёрдая рука на плече и иррациональное ощущение безопасности неуклонно клонили в сон, и Джером сам не заметил, как уснул.       Его голова склонилась к руке Брюса, опершись о предплечье, обтянутое чёрной мягкой тканью, и Джером тихо вздохнул, окончательно проваливаясь в сон. Его лицо разгладилось, делая его моложе и приятнее, а напряжённая поза сменилась расслабленной.       Альфред быстро закончил наносить крем от ожогов на нежную, покрасневшую кожу подбородка, обработал и замазал несколько повреждённых участков на шее, осторожно перевязал чистым бинтом всё, что смог, и, сняв перчатки, вопросительно посмотрел на Брюса.       Брюс тронул запястья Джерома и кивком головы указал на кабинет своего отца, куда дворецкий и направился, вернувшись через несколько минут с наручниками в руках.       Он аккуратно надел наручники на свободно лежащую руку Джерома, а другой конец пристегнул к стулу. После небольшой пантомимы, в которой Брюс отчаянно показывал на голову Джерома, лежащую на его руке, и испорченную, грязную тюремную рубашку, под которой было спрятано оружие, Альфред так же неторопливо и осторожно забрал у Джерома пистолет, стараясь не разбудить заснувшего в столовой Брюса Уэйна психопата.       — А теперь вы всё мне объясните, мастер Брюс, — шёпотом припечатал Альфред, когда стало понятно, что Брюс не сможет отойти далеко от стула, не разбудив при этом Джерома.       Ничего страшного не должно было случиться в случае, если Джером проснётся, но с таким человеком не стоило рисковать. Спящим он выглядел куда менее опасным или пугающим. Скорее беззащитным и ранимым.       — Когда я его нашёл, его дядя вливал ему в рот горячий суп, пока какой-то здоровяк удерживал его на месте. И если верить словам Джерома, это был не первый случай, — мрачно прошептал Брюс, видя при этом в глазах Альфреда понимание и осуждение. Он явно не знал, как реагировать на то, что человек, который обращался с другими людьми ужасно, сам был подвергнут такому обращению, но всё же не считал эту причину достаточно веской для помощи врагу.       — И это побудило вас привести убийцу домой? Как бы трагично не было его прошлое, он убийца. Прошу также учесть, что он пытался убить вас.       — Он опустил его руку в кипящий куриный бульон, когда Джером попытался стащить у него несколько сникердудлов. Он был ребёнком, — горько ответил Брюс, ощущая внутри себя такой раздрай, что хотелось тереть грудь до тех пор, пока не образуется чёртова дыра. — Его избивали любовники матери, дядя жестоко с ним обращался и никто никогда не пытался помочь. Даже его собственный отец просто смотрел со стороны. — Брюс поджал губы, чувствуя волнение и веря в свои слова всем сердцем. — Каждый заслуживает второй шанс, Альфред. Моя жизнь могла быть такой же, если бы у меня не было тебя, Селины и капитана Гордона.       — У вас слишком большое сердце, мастер Брюс, — с укором заметил Альфред, пригладив его волосы и покосившись на неподвижного Джерома. — Такие, как он, не меняются. Но я не стану мешать вам наступать на очередные грабли. Однако я прослежу за тем, чтобы ваша ошибка не стоила вам жизни.       — Это справедливо. — Брюс не сдержал улыбки, смотря на Альфреда. Он, не задумываясь над своими действиями, запустил вторую руку в рыжие волосы, перебирая между пальцами пряди и вызывая этим довольный вздох спящего. — Надеюсь, в твоём участии не возникнет необходимости.       Альфред посмотрел на него спокойно и серьёзно.       — Я тоже всем сердцем надеюсь на это, мастер Брюс.