Один хороший день

Сочувствие не всегда значит прощение, Поражения редко пахнут виной. Театральность для клоуна — вознесение, Как выражение чувств для них — бой Смех затерялся среди ликов страха, Истомой течёт по их венам покой. Подрана верой смиренья рубаха, Знаменуют принятие тишиной.

Погребённые заживо вместе воспеты,

Они друг для друга извечно мишень.

В цветистой и чёрной палитре одеты.

А изменил их один всего день.

      Быть похороненным заживо — не так оригинально, как думал Джеремайя. Живых людей забрасывали землёй каждый день, особенно там, где существовали такие организованные преступные синдикаты, как в Готэме.       Гроб был тесным, крепко заколоченным и деревянным. Немного пахло сосной, но больше — затхлостью и краской для лица, что уже взялась подтёками, а не ровным слоем, как было изначально, когда Джером наносил её, готовясь к встрече с Брюсом. Умереть уродливым было не так уж плохо. В смерти вообще было мало красивого, за исключением её поэтичности и неизбежности. Он надеялся, Брюс найдёт его останки и вотрёт его прах себе в кожу, влекомый той же жаждой единения, что обуревала и Джерома. Его кости станут инструментами, которые Брюс будет бережно обхватывать своими сильными руками, обрывки одежды и остатки гроба подпитают камин. Все его части должны принадлежать Брюсу, особенно после смерти.       Джером лишь надеялся, что он его найдет и заберёт к себе. Как последняя попытка быть вместе. От подобных мыслей у него зачесались глаза.       — Не жди, не жди. Путь тебя ведет, — беззвучно зашептал Джером, дико ухмыляясь от понимания, что расходует воздух неэкономно, — к дубу, где в петле убийца мертвый ждет. Странный наш мир, и нам так странно здесь порой. Под дубом в полночь встретимся с тобой.       Брюс. Он так хотел увидеть его в последний раз. Он так хотел прикоснуться к нему, остановить в тот день на крыше, развернуть к себе и поцеловать. Горько было сознавать, что такой жалкий человек, как Джеремайя, отнял у него это право.       — Не жди, не жди, к дубу приходи. Где мертвец кричал: — Джером сглотнул горькую слюну, чувствуя сухость во рту, и закрыл глаза, представляя Брюса, — «Милая, беги!». Странный наш мир, и нам так странно здесь порой. Под дубом в полночь встретимся с тобой.       Джером замолчал, не уверенный, почему бормочет песню, которую мать часто пела себе под нос. У него не было эмоциональной привязанности к женщине, которая родила его, как не было и сожалений о её смерти. Но вспоминая позабытые строки, протягивая слова, на него опускалось спокойствие. Умиротворение, готовое вот-вот ускользнуть, оставив его задыхаться и кричать в тесном тёмном пространстве.       — Под дубом в полночь, — задумчиво повторил Джером, проводя ладонями по грубой текстуре дерева. Это был дешёвый гроб без мягкой подкладки. Крышка держалась исключительно на гвоздях. — Мы встретимся с тобой в самый загадочный час ночи, Брюси, под раскидистым деревом, что скроет нас в своей тени. Тьма поглотит нас и мы сольёмся в одно существо. Одно существо с двумя лицами. Мы будем игральной картой, мой любимый доброволец, или звонкой монетой. Две крайности монолитной сущности.       Он говорил и говорил, не в силах остановиться. Выливал наружу всё, что заполоняло его мозг, озвучивал желания и планы на будущее, теша себя иллюзией их осуществления. С течением времени его голос слабел, из горла вырывались хрипы. Дышать становилось сложнее.       Было так трудно дышать. Тесно. Тут всегда было настолько тесно?       В какой-то момент он услышал стук. Шелест земли, отдалённый голос. Джером лениво провёл рукой по лбу, стирая немного краски, и повернул голову набок, прислушиваясь. Стук, громкий и сотрясающий гроб, повторился.       Джером расхохотался, несколько удивлённый спасительным освобождением. Смех походил на хрипы умирающего животного.       — Джером. Береги воздух. — Голос Брюса был приглушённым, но всё ещё отчётливо слышимым. Он явно не пропустил мимо ушей безумный смех.       Без веса земли, открыть гроб оказалось намного легче. Джером слушал молчаливую возню с гвоздями всего несколько минут. Когда крышка открылась, на ней стали видны следы крови в тех местах, где кулаки ударялись о дерево в попытках его сломать. Свежий воздух обжёг лёгкие, прокатился по лицу спасительной волной.       Брюс присел перед ним на корточки, бледный и с плотно сжатыми губами. Его красивое лицо было измазано кровью.       — Мой герой, — протянул Джером, несколько огорчённый тем, что Брюс не станет втирать его прах в свою кожу. Пока. — Мне следовало притвориться мёртвым, чтобы ты разбудил меня поцелуем.       Весь вес Брюса вдруг оказался на ногах Джерома. Он приподнялся, упираясь локтями в дно гроба, и придержал своего спасителя за плечо, но ослабшие руки не смогли выдержать такую нагрузку и они оба упали назад. Тело Брюса растянулось вдоль тела Джерома. Тёмные волосы щекотали его нос.       Джером обхватил Брюса за талию, прижимая ближе к себе, и блаженно зажмурился, не уверенный, что всё-таки не умер.       Казалось, что это перерождение. Первый раз он пришёл в мир с криком, нежеланный новый гость в цирке, где работала его мать. Второй же оказался куда приятнее — Джером вылез из могилы, вырванный из хватки смерти упорством Брюса.       Болезненный короткий стон вывел его из размышлений.       — Тебя ранил мой брат? — промурлыкал Джером, окрылённый возможностью убить Джеремайю и попутно отомстить за Брюса.       — Джеремайя похоронил тебя заживо и показал мне, чтобы я мог насладиться покоем, зная, что Ужас Готэма мёртв.       — Для гения он бывает очень туп, — фыркнул Джером, нежно поглаживая Брюса по голове. Никто из них не шевелился, боясь нарушить идеалистичный момент. — Ты не знал, что я буду жив, раскапывая меня, не так ли?       — Я должен был убедиться, — хмыкнул Брюс. — Он ушёл. Его помощница нет.       — Ты убил её? — затаил дыхание Джером.       — Нет, — твёрдость ответа вызвала у Джером облегчённый выдох. — Нет. Но она ранила меня.       Они лежали в земле, разделяя могилу. Джером не стал бы протестовать, если бы кто-то начал засыпать их землёй, оставляя вместе навечно.       Но случившееся не меняло сути. Готэм душил Брюса, не позволял видеть и ощущать так широко, как он хотел. Как можно было перекрывать дыхание чему-то столь великолепному?       — Я люблю тебя, — задумчиво сказал Джером, когда всем его хаотичным мыслям нашлось определение. Это было легко сказать, куда легче, чем чувствовать и принимать решения в соответствии с этими чувствами. — Обещай, что вернёшься.       Брюс притворился, что у него не перехватило дыхание.       — Обещай, что не умрёшь, пока меня не будет.       Они немного отстранились, чтобы посмотреть друг другу в глаза. Джером знал, что он уродлив, безумен и сломан, но чувствуя на себе тяжесть тела Брюса и ощущая его взгляд на себе, уже не казалось, что он ничтожен. Сумасшествие сглаживалось уравновешенностью, смех — ровной складкой губ. Они были пазлом, сложным, детальным и складывающимся в идеальную картинку. Брюс положил ладонь ему на щёку, не проявляя ни капли отвращения к шрамам.       — Я не должен здесь быть, Джером.       Губы, измазанные краской для лица, изогнулись в ломанной улыбке. Желания Брюса перекрывали его обязательства.

***

      Джером пошёл за Джеремайей сам. Он не совершил бы ошибки, полагая, что Брюс позволит ему совершить задуманное, если будет присутствовать там. Смерть была окончательной и приносить её людям казалось Брюсу кощунством — нарушением права жизни. Единственного права, ценность которого была несоизмеримой.       Джером не страдал этими ограничениями. Он с детства был ловок в краже, а украсть чью-то жизнь было даже легче, чем кошелёк.       Брюс не подарил поцелуй на прощание, но Джером смог уличить момент и крепко его обнял, зарывшись носом в пахнущие кровью и землёй волосы. Глядя на место их временного захоронения, Джером пообещал себе, что если и ляжет в могилу, то исключительно в эту. Ему следовало указать это в своём завещании?       — Я уезжаю завтра.       Джером переждал два дня, ухмыляясь сквозь странный обжигающий комок в груди, препятствующий свободному дыханию. На третьи сутки он пошёл за Джеремайей, уверенный, что единственное существо, способное его сдержать, больше не в Готэм.       И не будет здесь ещё очень долго.

***

      Некоторое продолжительное время спустя       — Я нахожу его визиты оскорбительными, мастер Брюс.       — Извини меня, Альфред. Я не думал, что Джером решится досаждать тебе в таком качестве.       — В наши дни это уже не Джером Валеска.       — Мне сложно свыкнуться с Джокером. Он родился у трупа собственного брата.       Альфред по ту сторону телефона тихо хмыкнул. Брюс знал, что будь его дворецкий менее вежлив, он бы недоверчиво рассмеялся.       — Он родился в могиле, мастер Брюс. В вашей общей могиле. Ваш друг не стесняется рассказывать мне подробности.       Брюс не сдержал тонкой улыбки. Временами он скучал по драматичности Джерома. Закрывая глаза, он видел рыжие волосы в окружении тьмы. Ни на секунду не забыть, что он из себя представлял.       — Я ценю твоё терпение. Боюсь, мне пора идти.       Они попрощались. Брюс отложил телефон и сел удобнее, очищая разум от крамольных мыслей. Джером всегда пробуждал в нём самые тёмные и приятные воспоминания, что выливались в неверные побуждения. С течением времени сражаться с ними становилось легче.       Брюс невольно представил размеренное утро Альфреда, полное тихой музыки, тостов и покоя, прерываемое неудержимым безумием Джерома. Тяжесть оружия в его руке, шрамы, скрытые гримом. Но сколь грубым ни было вторжение, никакого непоправимого вреда никогда не было причинено. Джером помнил о нём и желал иметь поближе, возможность чего навсегда была бы потеряна с убийством Альфреда.       Джером терпеливо ждал, выполняя своё обещание. Он разрастался по городу, как чума, поглощая свет и заполняя все пустоты. Заманивая Брюса вернуться и преподать ему урок.       Рождение Джокера могло произойти в той могиле, незамеченное озабоченным Брюсом, но их становление произошло в закусочной Захария Трамбла. Решение, принятое Брюсом без раздумий, обернулось одержимостью иного рода.       Безумие на двоих, разделяемое Джеромом охотно, но которое Брюс только учился понимать.       Писк вывел Брюса из медитативного состояния. Он медленно открыл глаза и посмотрел на раму окна, где примостилась маленькая летучая мышь, спрятав голову за кожистыми крыльями. Она скребла дерево коготками, не в силах выбраться из замкнутого пространства.       Не колеблясь, Брюс встал и приподнял раму, освобождая свою гостью из невольного заточения. Летучая мышь бросилась наружу по сбитой траектории, по пути задев своими крыльями руку Брюса. Он не вздрогнул, хотя воспоминания и колыхались на краю сознания, уже не грозя утопить его под собой.       Возможно, Готэм и правда не должен был больше ждать. Возможно, он был готов к тому, что Джером строил для него в надежде на скорое возвращение.       Возможно, карте Джокера пора найти свою обратную сторону.

***

      Первым побуждением Джокера было рассмеяться, вторым — убить. Третье же побуждение было самым верным и он привёл его в исполнение с рвением страстно влюблённого человека.       Упасть на колени перед своим Принцем было приятно. Он сделал это, отпуская многолетнее ожидание и не отрывая глаз от тёмной фигуры, скрытой костюмом и причудливой маской. Но что бы Брюс на себя ни надел, Джокер его чувствовал, ощущал избитой изодранной кожей.       Мужчина в костюме летучей мыши был устрашающим. Сильным, уверенным. Он был ужасом для преступности Готэма и благословением для Джокера теперь, когда он встретил его лично и сразу же узнал.       — Джером.       Ах, как приятно было слышать своё похороненное имя из его уст. Джером расплылся в улыбке, чувствуя, как кружится голова от волнения. На лице Брюса не было и тени радости.       — Ты такой серьёзный, Брюси.       Брюс склонил голову набок. Его челюсть сжалась. В груди Джерома порхали бабочки.       — Я Бэтмен.       — Для других людей, конечно, — отмахнулся Джером. — Бэтмен и Джокер, величайшие враги. Готэм содрогнётся от нашего противостояния. Как в старые добрые времена. Я Ужас, а ты мой Принц. Но если… Если на мгновение задёрнуть занавес и остаться наедине…       — Джером, — с большим нажимом произнёс Брюс. Его руки скрылись под тяжёлым плащом. — Протяни руки.       Наручники блеснули при слабом освещении уличных фонарей. Джером вскочил на ноги и сделал несколько шагов назад, ухмыляясь всё так же весело.       Дорога, на которой они стояли, была пустынной. Яркий наряд Джерома, кричащий жёлтым и уравновешивающийся фиолетовым, привлекал к себе внимание, но Брюса, объятого тенями, почти не было видно.       — Мой любимый доброволец, — тихо сказал Джером, ностальгически прикрывая глаза. — Я так скучал по тебе.       — Ты принимаешь меня за…       — Меня уже много лет не называют по имени, — засмеялся Джокер. — Даже если бы я не узнал твой голос или сердито сжатые губы, это выдало бы тебя. Я вспоминал о тебе каждый день, Брюси. Я ни за что не пропустил бы момент твоего возвращения.       Казалось, это его убедило. Брюс спрятал наручники, медленно подошёл ближе.       — Готэм стал более безумным с тех пор, как я был здесь, — тщательно подбирая слова, сказал его Принц.       Джером гордо улыбнулся.       — О да. Моё уча… — Кулак, врезавшийся ему в лицо, прервал Джерома на полуслове.       Азартная дрожь пробежалась у него по спине. Джером увернулся от следующего удара и быстрым движением ноги попытался повалить Брюса на землю, но с их последней встречи прошло действительно много времени и физическое преимущество теперь было не на его стороне. Брюс легко устоял на ногах и схватил Джерома за ворот рубашки, притягивая ближе.       С изрезанных шрамами губ сорвался счастливый смех. Джером положил руки на крепкие плечи, обтянутые чёрным, не веря, что Брюси и правда вернулся. И стал действительно сильным.       — Танцевал ли ты с Дьяволом при свете бледной Луны, Брюс?       Джером попробовал языком текущую из носа кровь, фамильярно опираясь о Бэтмена. Их глаза встретились, и его дыхание замерло. Их окутало нечто интимное, тайное, знакомое и только их.       — Пару раз, — признался Брюс. Его хмурые губы едва заметно дрогнули в намёке на улыбку. — И у этого Дьявола волосы в огне.       Джером зубасто улыбнулся, обхватил Брюса за щёки и со всей силы ударил его головой. Он услышал хруст, увидел тут же полившуюся из носа кровь, но хватка Бэтмена не ослабла. Вместо этого он сердито зашипел и встряхнул его, не жалея сил.       — Ты уже был на нашей могиле? Я приношу туда цветы. Они быстро вянут.       — Эта могила пуста.       — Когда-нибудь я буду там. Ты обещаешь навещать меня?       Брюс не ответил, но Джером знал ответ. Он знал его с тех самых пор, как нашёл осколок зеркала, надёжно запертый в ящике рабочего стола отца Брюса.       — Все в этом городе — отребье. Когда я сражался с тобой, я жил. Другие в сравнении — это шаг назад. Ты оставил меня, Брюси, и я разрушался, пока не перестал этого делать. Анархия хороша тем, что никто точно не знает, что творится. Я создавал хаос и наблюдал, выжидая.       — Выполняя обещание, которое ты мне дал.       — Я выжил. Я дождался тебя. Теперь мы можем сгореть вместе.       Хватка на его рубашке разжалась. Джером упивался, наблюдая за стойкостью Брюса, его почти позабытой серьёзностью. За его мрачностью, комично контрастирующей с героическими намерениями.       — Джеремайя был твоим последним убийством, — казалось, пришёл к осознанию Брюс.       Джером развёл руками, красуясь под внимательным взглядом.       — Смерть скучна, если не воспета.       Брюс хмыкнул. Видимая часть его лица расслабилась.       — Ты вернёшься к тому, чтобы быть Ужасом Готэма теперь, когда я здесь.       — Ценимой аудитории хочется устроить незабываемое шоу.       Они смотрели друг на друга очень долго. Джером едва мог дышать, упиваясь видом Брюса, находящегося так близко.       — Уходи, Джером.       Джером сделал это без возражений. Теперь, когда у Готэма появился защитник, ему некуда было торопиться. Он мог подождать ещё немного, как ждал все эти годы.       Джокер ушёл, подпрыгивая и избегая щелей на асфальте. Когда он обернулся, Бэтмен уже скрылся в ночи.

Погребённые заживо вместе воспеты,

Они друг для друга извечно мишень.

В цветистой и чёрной палитре одеты.

А изменил их один всего день.